северная пчелка
"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Солнце светит так ярко и тепло, что я чувствую, как с каждой минутой оживаю. Шел вчера по Нарнии, и вечерний воздух так тяжело вобрал в себя ароматы абрикосового цвета, нарциссов, молодых яблонь, что голову дурманило, и каждый вдох отдавал весной. И сегодня вышел из института, а там аллейка небольшая вдоль ограды, вся усажена деревьями у края дороги, и на каждой веточке совсем еще юные нежно-зеленые листочки, сквозь которые солнце проходит смешным клетчатым светом, и кажется, что ты в другом городе.
Почему-то так оказалось, что среди моих друзей много людей, которые солнце не любят, всячески от него прячутся и хмурят брови при одном упоминании о нем. Вот недавно вышли из журфака: жарко, повсюду солнечный свет, и небо такое почти белое, матовое. Я радуюсь, и Дима тут же спрашивает: «И что хорошего в солнце? Назови хотя бы три пункта». Ну а что мне, столько лет с Морозом научили меня обосновывать: тепло, говорю, наконец, давление поднялось, и все такое сияющее вокруг. Коняш запахнулся посильнее в куртку, чтобы солнце его не спалило, а Дима пожал плечами.

Сессия на журфаке вообще всегда кажется переездом чуть ли не в другую страну. Все другое: под ногами чаще асфальт, чем грязь; ездишь на маршрутках, вытянутых не вверх, а в длину; ешь что-то почти экзотическое (котлеты и салат с картошкой). Нас вообще сейчас ходит на пары в среднем от двух до восьми человек, не больше, и это так странно на пятом курсе. Вот казалось бы, последний рывок — но нет, их ничем не прошибешь.
На днях ждали преподавательницу (очень долго ждали, потому что она не особо к нам торопилась), и Оля осторожно так, вполголоса спрашивает:
— А почему никто не переживает по поводу вопросов Павлова к зачету? Вы их вообще видели?
Мы замахали руками: не видели, потому что слишком страшно открывать с ними файл даже, не то что готовиться.
— Из всех вопросов, — продолжила тогда Оля, — меня больше волнует «Ваш любимый критик и журнал».
Если вы не знаете, что такое нервный смех и агония, вам нужно было бы посмотреть на нас в этот момент.

Да, ты можешь прочитать всех критиков из списка и внимательно изучить все толстые журналы и газеты с критическим отделом — это все мелочи в сравнении с вопросом о твоих предпочтениях, потому что когда речь заходит о Павлове, тут реально та самая ситуация, когда на вопрос о любимом чем-нибудь существует неправильный ответ.
Одна ошибка и ты ошибся.
А я даже клубнику есть не могу спокойно, потому что она НЕ ЧАМЛЫКСКАЯ. Павлов и его суровые внушения о людях от земли и правильной клубнике.

Вообще это очень показательная ситуация: на паре Павлова нас было немного: полный комплект либерафанов, включая Диму, и еще одна или две девочки. И вот после пары мы либерафанской компанией пошли в пресс-кафе: утро, на журфаке никого, непривычно пустынно и как будто даже эхо разносится на весь факультет. Взяли себе еды и кофе, говорим о чем-то более или менее нейтральном, и тут приходит Павлов за любимым наполеоном и садится за соседний столик. Оля чуть не поперхнулась насмерть, Коняш не донес вилку с гречкой до рта. Гоголь бы плакал слезами счастья, глядя на эту немую сцену, москвичи бы такое точно не поставили за десять жизней.
Павлов решил поговорить с нами, потому что мы в целом на хорошем счету, причем в числе прочего спрашивал о дипломах, и все мы, понурив головы, словно говорим о чем-то очень неприличном, постыдном, неловком и от нас не зависящем, смущенно признавались, что пишем дипломы на кафедре западников: Оля об Амфитеатрове, Дима о гонзо-журналистике, я о Булгарине. Юлю и Коняша миновала чаша сия, но Коняш так и не смог доесть гречку, потому что кусок в горло не лез от этого допроса.

В какой-то момент, и это лучший эпизод нашего сомнительного перекуса, Павлов задал Оле вопрос аккурат в тот момент, когда она откусила от своей терзаемой уже минут десять сосиски в лаваше.
Оля попыталась ответить сразу же, что было технически невыполнимо, и я прямо увидел, как ее лицо одновременно синеет и бледнеет от невозможности дать ответ Павлову.
— Или я невовремя вопрос задал, Ольга, вы тогда извините... — протянул Павлов с какой-то то ли улыбкой, то ли насмешкой в голосе.
Оля умудрилась каким-то невероятным усилием проглотить разом все, что было у нее во рту, и тихо, испуганно ответила:
— Нет-нет, это я виновата...
ПРОСТИТЕ, ЧТО ОСМЕЛИЛАСЬ ЕСТЬ В ПРЕСС-КАФЕ, — одними губами прокомментировал Коняш, когда мы все смеялись от какой-то трогательной абсурдности ситуации.

Я не знаю, с чем все это связано; мы очень тепло относимся к Павлову, я все еще его уважаю больше почти всех преподавателей. Он очень классный, просто мы максимально далеки от современного критического процесса, ну что тут поделаешь, в общем-то.
Написал ему статью про категорически левого критика, ну посмотрим, что из этого выйдет.

@темы: журфак: по городу бродят волки, почти притворившись псами