mon petit LeFou
"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Вокруг было громко. И ярко. Эти ощущения настолько доминировали над остальными, что Булгарин не был даже уверен, какое количество людей создавали этот убийственный гул и были ли среди них те, кто мог огреть его стулом по спине, например.
Сидеть бы сейчас Фаддею дома, а лучше лежать, причем желательно видеть при этом третий сон. Но увы — Пушкин вытащил его в какое-то свое лофт-кафе (антикафе? крафт-кафе? это могло быть что угодно максимально модное, Булгарин не вникал), не спрашивая мнения и планов.

— Что, спать охота? — с такой ироничной заботой поинтересовался Пушкин, что Булгарину сразу стало неуютно.
— Это ты верно подметил, Острый глаз, — последовало осторожное согласие.
— Все ночь читал, весь день писал, м? — Пушкин даже подался вперед, сокращая конфликтное расстояние до минимума.
— Предположим, что ты прав. И что с того?
— А то, что мои повести ты до утра не читаешь!
Булгарин тяжело вздохнул. Ну конечно. Рецензия на роман Лермонтова. Слишком хорошая для рецензии на кого-то, кто не Пушкин.

— Ты хоть представляешь, как отреагировал Дельвиг? — Пушкин ударил ладонью по хлипкому столику, чудом его не перевернув. — Он распечатал эту твою статейку только для того, чтобы оставить на ней — нет, ну ты подумай, Фаддей! — след губной помады! Он повесил этот лист на холодильник со словами: наконец Булгарин научился писать. Ты понимаешь? Понимаешь?
Булгарин понимал. Дельвиг, прекрасно знавший принцип «разделяй и властвуй», выбрал удивительно точную стратегию: показал Пушкину, что Булгарин может писать восторженно про никому не известного поэтика. Что Булгарин может ночей не спать за первым романом этого самого дебютанта. Что Булгарин может кого-то ценить ничуть не меньше солнца русской поэзии.
И вот Пушкин — сама ревность, уязвленное самолюбие во плоти, вытащил Булгарина, не успевшего и получаса поспать после заряда вдохновения, полученного от чтения «Героя нашего времени», в место, где невозможно защититься. Булгарину было чуждо это заведение, которое, с его точки зрения, полнилось дармоедами; ему был чужд шум и вся эта мишура непроизносимых названий в меню. Но он пошел с Пушкиным, потому что не мог не пойти, и это тоже вносило в распаленное злобой сознание Пушкина определенную сумятицу.

— Пушкин-Пушкин, — Булгарин снова вздохнул, шевельнул пальцами — подавил желание устало потереть переносицу. — Горе ты луковое. Вот как ты можешь прекрасно осознавать, чего этот твой Антон-гандон, уж прости, добивается, и при этом действовать строго по сценарию?
Пушкин хотел возмутиться. Это читалось в его лице, в поджавшихся при нелестной характеристике Дельвига губах, в повороте головы.
Но он не возмутился.
Булгарин каким-то почти отеческим жестом похлопал его по плечу.
— В отличие от Дельвига, я стараюсь быть объективным. Ведь в первую очередь я журналист, — он мягко улыбнулся. — Роман правда очень хорош, чего от него нельзя было ожидать после того нелепого, хилого опуса Белинского, чтоб ему пусто было. И если из-под твоего пера выйдет что-нибудь, достойное чтения при луне и целой полосы в нашей «Пчелке», я с не меньшим удовольствием напишу о твоей книге. Или о книге Дельвига. Или даже о книге Вяземского. Да хоть Белинского, понимаешь? Я журналист, я критик, в конце концов! Мне не нужно ничего доказывать.
Пушкин отстранился. Провел пятерней по своим кудряшкам.
— Вот увидишь, я напишу такое, что придется в Пчеле резервировать целый разворот под твои крики о моей гениальности. Чтоб потом Белинский мог в ответ возразить только, что негоже ставить по десять восклицательных знаков в одном предложении.
— Не сомневаюсь, что ты справишься, — довольно хмыкнул Булгарин.

@темы: Рихито-сама, Третьего отделения на вас нет, негодяи, ангелы - всегда босые...