mon petit LeFou
"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Тишина.
Казалось, никто в огромном зале консерватории даже не дышит.
Греч почувствовал, что у него затекли плечи. И чешется щека. И вообще почему молодой пианист не может начать играть сразу.
Булгарин, сидящий по правую руку, замер. Греч скосил на него глаза: так странно было видеть его в таком почти священном почтении к музыке.

Иметь за газетой пару зарезервированных мест даже на таких крупных музыкальных конкурсах — несомненно, ведь полезная. Обычно на подобные мероприятия ходил один Булгарин: он на удивление хорошо разбирался в музыке (откровенно говоря, много лучше, чем в литературе). Но тут Греч (поддавшись на уговоры Булгарина) решил лично посетить один из концертов, о которых говорили, что молодые гении рождаются в этих самых стенах. Решил — и пожалел, потому что едва ли отличил бы фальшивую ноту от чистой.
И вот очередное юное дарование, протерев рояль (и так блестящий) индивидуальной тряпочкой и настроившись, ударило по клавишам.

В рядах публики пронесся вздох восторга — такого чистого и искреннего, что Греч даже пожалел, что не испытывает того же. Он наконец повел плечами, не опасаясь оскорбить ничьих тонких чувств, и снова посмотрел на Булгарина. Не так часто они выбирались в свет вместе: Греча удивлял строгий официальный костюм Булгарина, его сосредоточенный взгляд и удивительная неподвижность. Он будто весь был там, в музыке, и Греч для разнообразия прислушался.
Музыка, будто ждавшая этого, открылась и впустила Греча.
И он услышал то, что слышал Булгарин.

Молодой пианист, в исступлении бьющий по клавишам, оказался проводником между Богом и человеком. Греч, язвительный и саркастичный журналюга, который со дня смерти брата не испытывал ничего теплее удовлетворения от уничижения литературных противников, почувствовал, как вся его злость и жесткость отступают. Музыка рождалась не снаружи, она распускалась изнутри, и это было удивительно, красиво и немного страшно.
К концу композиции Греч повернул голову и увидел, что в глазах Булгарина стоят слезы. Булгарин, известный своей броней из агрессивной экстраверсии, готовый проглотить любую обиду и, вместе с тем, неистово отстаивать свою позицию, плакал над Чайковским.
Может, эти молодые, смешные в своей суетности и суеверности музыканты, и вправду — гении?

Гречу внезапно захотелось обнять Булгарина — может, просто положить ему руку на плечо, а может, сжать его ладонь, чтобы показать, что сейчас, впервые за многие годы, он его понимает. Он чувствует что-то похожее, что-то возвышенное, что-то неземное: то, к чему нельзя прикоснуться, твердо стоя на земле.
Но Греч не стал разрушать ту хрупкую, сыгранную гением гармонию, которая для каждого полнилась чем-то своим.

Греч не выкинул ни одного слова восторга, коими Булгарин щедро сдобрил рецензию, из статьи.
Греч снова не прикоснулся к Булгарину.

@темы: ангелы - всегда босые..., Третьего отделения на вас нет, негодяи, Рихито-сама