• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: ангелы - всегда босые... (список заголовков)
00:33 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
les bien-aimés

Они познакомились очень странным образом. Анна просто шла по узкой парижской улице, куда вырвалась на неделю отпуска, когда ее ощутимо задел за плечо проходивший мимо Николя. Мало того, Николя пробормотал сквозь зубы: étranger, и задетая за живое Анна, оскорбленно замерев на месте, обернулась и единым духом спела Les sans-papiers. Николя тоже остановился: то ли потому, что игнорировать песню было невозможно, то ли его заинтересовала девушка, которая была способна петь песню бездомных на весь квартал.
Николя не был поклонников мюзиклов, но это было уже неважно. Целый год они переписывались и перезванивались в скайпе; свадьбу сыграли очень скромно, но треклист подбирала Анна, и потому господствовали песни Даниэля Лавуа и Микеланджело Лаконте. Николя не знал, кто это, но получилось здорово.

Анна переехала в Париж с боями: бюрократия требовала заполнения тысячи самых разных и неожиданных бумажек, получения доброй сотни разрешений и сомнительных договоров. И все-таки получилось. Родители провожали ее со слезами счастья на глазах: они уже не верили, что французская лингвистика пригодится непутевой дочери. Анна была рада оставить их по ту сторону границы.
Николя работал редактором ежедневной газеты, и бедственное положение масс-медиа во Франции угнетающе действовало на Анну. В конце концов, она устроилась на телевидение, где все тоже было плохо, но хотя бы достойно платили.

Когда у них родилась дочь, Николя был счастлив. Вместе с вином он покупал теперь детские игрушки и вещи, приходил домой даже, кажется, раньше обычного, а Анну любил сильнее прежнего.
Анна тоже была счастлива, наверное. Ей было трудно определиться со своими эмоциями: она не была уверена, что этот ребенок — ее, что эта реальность правда существует. Маленькая Леа была очаровательна и спокойна, но Анна не знала, как правильно реагировать в таких ситуациях. Она не была лучшей матерью на свете, но никто не упрекнул бы ее в нелюбви к дочери.

После смерти Леа Николя плакал так долго, что Анна даже подумала, что он тоже умрет. Конечно, он плакал и раньше: Анна любила его за то, что он был таким живым. Он смеялся и рыдал, радовался и грустил. Он был человеком, Анна была человеком, Леа была человеком. А потом Леа не стало.
После похорон Анна заперлась у себя в комнате и слушала допоздна редкие завывания Николя. Она надеялась, что ее затворничество покажет, как она переживает смерть дочери. Так нелепо, — говорили друзья семьи, вытирая глаза, — переходила совсем узенькую дорогу на красный, и тут, откуда ни возьмись... всегда переходим, но тут...
Куда подевалась бойкая девушка, которая могла посреди улицы чужого города спеть целую композицию из мюзикла? Которая отказалась от прибыльной специальности в пользу французской лингвистики? Которая решилась на переезд в другую страну по зову сердца?
Анна не знала, как показаться Николя. Она не чувствовала ничего: ни скорби, ни отчаяния, ни печали. Она не знала, как вести себя в такой ситуации. Она не могла плакать.
Анна просто сидела у себя в комнате и надеялась, что боль придет.

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

21:53 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
субординация

Аппараты для приготовления кофе приятно шипели и начищенно блестели — Роберт очень любил свою работу, ему нравилось говорить с завсегдатаями кофейни и здороваться с каждым посетителем. Он работал бариста больше года, бросив учебу на третьем курсе, и пока что не пожалел о своем решении, несмотря на маячившую впереди неопределенность будущего.
Мария проводила львиную долю времени у черта на рогах — офис ее радиостанции, как положено, находился на отшибе города, и она ежедневно тратила на дорогу по три-четыре часа, хотя продюсер неизменно приезжал раньше нее. Единственная кофейня по пути к утреннему эфиру, открытая в ранний чай, была той самой, где работал Роберт, и они часто пересекались. Роберт так и звал ее: Мария. Никакие корпоративные правила «с клиентами на ты» не могли помешать ему использовать полное имя, обращаясь к клиентам: «Доброе утро, Мария!», «Как дела, Мария?», «Что нового, Мария?»

В детстве его звали Берти, теперь даже самые близкие друзья сокращали его имя до простого Роб, а Мария звала его полным именем, отвечая на любезность. Это было приятно и уважительно, и не было ничего, что Роберт ценил бы больше субординации, — кроме, разве что, Марии.
О, он ценил Марию, как никто. Нельзя сказать, что он слушал все ее эфиры; по правде говоря, ему тяжело давалось включать радио; но он вставал по ночам, чтобы успеть к пересменке в четыре утра и угостить Марию тыквенным латте. Когда начиналась предновогодняя запарка, Роберт был готов к смене напитка и подавал единственной клиентке до первых петухов капучино.

Если бы Роберт не был бариста, а Мария — клиенткой его кафе, он пригласил бы ее в театр, а может, даже в бар, где они сидели бы и просто разговаривали без дежурных фраз про работу и погоду. Если бы Роберт чуть меньше следовал субординации, он бы сказал Марии, как ценит ее трудолюбие и эрудицию, как она прекрасна и серьезно настроена, как он верит в ее карьеру и в ее будущее.
Но Роберт протягивал по утрам ей кофе и желал хорошего дня.

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

19:29 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
- У него же появилась девушка.
- Ее зовут Сергей? ()


as long as you're mine

Джеймс сорвал с горла шарф и почти засмеялся - предметы перед его глазами с утра потеряли четкость, язык перестал различать вкусы, зато цвета стали насыщеннее и даже сразу как-то посветлело на душе. Тайлер с его гиперзаботой перестал раздражать, чай больше не обжигал и работа показалась почти радужной перспективой.
- Я запрещаю тебе, - пытался хватать его за руки Тайлер, - ты же убьешь себя.
Джеймс выворачивался, грозя вывихнуть себе запястье. Его тянуло на работу, тянуло говорить глухим от простуды голосом, тонущем в эхе полупустых аудиторий. Препирательства с Тайлером закончились полной капитуляцией последнего, но Джеймс все равно опоздал к началу пары. Его голос не звучал из динамиков, радио молчало и город ждал.

Забота Тайлера оставила ощущение тепла и простого человеческого участия; возвращаться домой не хотелось. Джеймс закрылся на радио и глухо читал Бодлера в микрофон, нараспев, срывающимся голосом.
Когда раздался стук в дверь, Джеймс искал в сети собрание сочинений Рембо.
Тайлер вошел, не дожидаясь разрешения; у него были все права на нахождение в студии и даже на микрофон. У него были все права на Джеймса, но Джеймс каждый раз об этом забывал.

- Я не позволю тебе убить себя, - просто сказал Тайлер, нажимая на режиссерском пульте off.
- Оставь наконец свои собственнические замашки, - едва слышно отозвался Джеймс.

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

23:09 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
liberté égalité fraternité ou la mort

На груди у Тома, на ладонь ниже ключицы, красовался не заживающий годами синяк. Остальные увечья были куда менее постоянны: они появлялись почти регулярно в самых разных местах, будь то сломанное ребро или рваная рана в предплечье. Кевин всегда говорил ему, что если часто бить себя в грудь за свободу, равенство и братство, проблем не оберешься, даже если ты живешь в восемнадцатом столетии — впрочем, и с этим Тому не повезло. Двадцать первый век был ему чужд, казался грубым и совершенно неподходящим: все уже свершено, завоевано и достигнуто, остается только бить себя в грудь и искать в царящем спокойствии подвох.

Знакомство с Кевином нельзя назвать хрестоматийным, хотя вполне можно посчитать закономерным: Кевин был одним из тех, кого постоянная бравада Тома, лезущего не в свое дело, сильно достала. По правде сказать, он навалял Тому по первое число, получил свое в ответ, выслушал аргументацию из разбитых губ не поверженного морально, но разбитого физически противника, и решил, что без его ценных советов Тому долго не продержаться. Кевин не разделял ни единого взгляда Тома: он не ратовал за равноправие, не бросался исступленным бэтменом на помощь побиваемым и угнетаемым и не выказывал особого рвения на учебном поприще. Скорее всего, ему просто было жаль эту заплывшую морду, к которой некому даже приложить пакет со льдом.

Сначала Том сопротивлялся навязчивой опеке или же ненавязчивой дружбе, тут как посмотреть, но постепенно смирился и даже проникся симпатией к неожиданному партнеру. Когда однажды Кевин лично приложил лицом об стену бугая, угрожавшего первокурснику, Том даже пожал ему руку и поднял на следующей вечеринке тост за революцию, обращаясь к Кевину, выражая тем самым свою самую искреннюю благодарность.
После четвертой банки пива, когда Том снова принялся бить себя кулаком в грудь, рассказывая всем, кто готов был слушать, о справедливости и самоочевидных правах человека, Кевин решительно пресек акт членовредительства. Перехватив летящую кисть руки, он резко потянул Тома на себя, вырывая его из круга пьяных рож, собравшихся на бесплатное развлечение.
— Это все не имеет смысла, — прошипел Кевин.
— О чем ты говоришь, — разом как-то обмякнув, пробормотал Том. — Только посмотри на себя. Как тебе такой смысл?

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама, Да здравствует революция, мы красивы и умрем!

02:15 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Агорафобия

Бернар писал картины, сколько себя помнил. Это не было необходимостью или манией - так просто было. Симон приходила на все его выставки - на все три, если быть точным. Она знала каждый мазок на полотнах Бернара, каждую черточку. Она чувствовала его руку и иной раз одного взгляда на картину хватало, чтобы увидеть её от рождения до славы: Симон видела совсем голое полотно, первый штрих, последующие взмахи и тонкие линии. Она могла во всех подробностях представить, как двигалось запястье Бернара, как разворачивался его торс, как пересыхало у него в горле.
Одна картина привлекла её внимание. Человеческая фигура, едва заметная среди огромного, необъятного, пугающего простора. Картина полнилась светом и тревогой. Поле не было страшным само по себе, но его было много, а фигурка казалась такой испуганной, хотя её выражения лица было не разглядеть. Симон давно не видела Бернара и не заходила к нему на чай. Она что-то пропустила.
- Это Матиас, - Бернар подошёл сзади и встал за плечом Симон.
Матиас не выходил из дома, потому что боялся открытого пространства. Боялся темноты. Боялся людей. Боялся своего страха. Он жил у Бернара в мастерской и хотел бы больше не, - но не мог. Просто не мог.
- Я выпускаю его, - сказал Бернар, глядя на картину. - Я его отпускаю.

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

20:16 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Профессор

Матье никогда не опаздывал на свои лекции. Он был пунктуален и точен, как швейцарские часы. В творческой среде, представителем которой по какому-то странному стечению обстоятельств он являлся, это ценилось по причине редкости. Совсем другое дело, что эта самая творческая среда предполагала некоторые гораздо более серьезные условности, и потому на лекции, которые с завидной регулярностью начинались именно в восемь утра, Матье ходил всегда с похмелья.
Непропорционально высокий и рьяно настроенный, Матье источал вокруг себя запах перегара и чеснока — последний, вероятно, должен был служить прикрытием, но лишь усугублял дело. Презревший официально-деловой стиль в одежде, профессор частенько носил рубашки с неизменно закатанными рукавами, и потому считался немного бунтарем. По университету даже ходили слухи о имевших место романах со студентками; за давностью лет, правда, не совсем было ясно, кто эти слухи пустил и не был ли это сам Матье. Профессор ничего не отрицал и лишь многозначительно отмалчивался — не потому, что это было правдой, а для поддержания репутации, сулившей в будущем воплощение слухов в жизнь.
В свободное время Матье писал в Cahiers du Cinéma полные ностальгии по шестидесятым годам аналитические статьи и делал все, что в его силах, чтобы вернуть свой 1968. Конечно, в самом '68-м не только не было его самого, но и его будущие родители не так давно научились читать. Тоска по волнениям и переменам наполняла каждый день беспорядочной творческой жизни Матье. Он распинался перед студентами о необходимости действовать, кричал с кафедры о назревшей революции и всячески поощрял любые проявления мятежного духа. Требования преподавателя внимательно выслушивали, что-то даже записывали и из уважения к его странностям почти не пропускали занятий. В общем, Сорбонной образца студенческих бунтов и не пахло.
Тогда однажды Матье пошел на баррикады сам.
Правда, не было никаких баррикад.

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

21:30 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Диоскуры

У Кастора было все: уютный дом, полная семья, счёт в банке, готовый покрыть ему плату за обучение в колледже, а также чудесная девушка, с которой их явно ожидало светлое будущее, - и все же Кастор был несчастен. Ему не хватало Поллукса.
Он не был уверен, являлся ли Поллукс отлученным от него близнецом, мертворожденным братом или никогда не существовавшим мифом. Однако каждый год его жизни с тех самых пор, как он, встав на носочки, достал до книжной полки с греческими мифами, был омрачён не случившейся встречей. Шло время, и ничто не могло заполнить пустоту внутри Кастора.

Поэтому, когда на третий день в колледже Кастор встретил парня по имени Пол, высокого и немного грубого, он сразу же в него влюбился.
Первым делом Кастор рассказал об этом своей девушке, с которой ещё недавно, на выпускном, они планировали своё "долго и счастливо", плавно перетекающее в американскую мечту. Он примчался к ней, окрылённый, счастливый, в полной уверенности, что она разделит с ним это счастье. Но девушка ушла, для приличия хлопнув дверью, напоследок пробормотав что-то вроде: "Чертов педик".

Этот безболезненный разрыв, обошедшийся без слез, дал Кастору полное право на следующий же день подойти к Полу и предложить ему свои руку и сердце.
Пол ответил, что он вообще-то натурал, и с этого момента началась их нелепая, искренняя, ни на что не похожая дружба.

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

19:10 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
По ночам Маргарита просыпалась; ей было душно, тошно, скучно. Она подолгу смотрела в окно и садилась писать письма, так что к утру стол покрывал неравномерный слой исписанной бумаги. Некоторое количество адресатов были вполне материальны, большая же часть корреспонденции должна была в будущем составить эпистолярное наследие Маргариты. Погрузившись в текст, она находила его единственной для себя возможной формой существования.
Временами Маргарита путала конверты, и тогда вслед очередному письму летела открытка: "Любезный Максим, не обращайте внимания на досадную оплошность, имевшую место с моей стороны...", "Дорогая Мадлен, не придавайте большого значения той несносной бумаге, это всего лишь нелепица, ко мне отношения не имеющая".
Сводки о завтраке соседствовали с описанием звездного неба над головой и морального закона внутри; Маргарита не пыталась приукрасить свою жизнь, но с удовольствием разноображивала жизнь своих далеких друзей и несуществующих товарищей. День ото дня она продумывала и бессловесно проживала судьбы тех, чьи имена ничего и никогда не скажут для истории, а затем страница за страницей соглашалась или опровергала не высказанные ими мысли.
По утрам у Маргариты болела голова, муторная конторская работа предвещала ещё одну ночь бессонницы, постоянный раздражающий гул человеческих окриков, вздохов и шорохов сливался в кошмарную какофонию, давая повод написать в очередном письме об иной судьбе, уготованной иным людям.
Скудный ужин позволял довольно скоро, но чрезвычайно непродуктивно уснуть, чтобы опять отчаянно предаваться жизни за пару часов до раннего в этих краях рассвета. Маргарита снова и снова смотрела в окно, передвигала к себе чистые листы бумаги и реализовывала своё право на существование.

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

00:30 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Название: Одни грехи с царем
Автор: броненосец в потемках
Размер: драббл, 734 слова
Персонажи: Федор Басманов, Иван IV Грозный
Рейтинг: PG
Краткое содержание: Жизнь полна возможностей, но почему-то реализуется всегда самый отстойный вариант развития событий.
Примечания: никого не хотел оскорбить; сделаем вид, что исторических документов не существует, а от всего XVI века остались только переписка Ивана Васильевича с Курбским и роман А.К. Толстого о тех славных временах; читал и смотрел столько вариантов приговора Феденьке, что почему бы не предложить свой.



читать текст

@темы: гости всыпали боярам звездюлей, ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

00:17 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Название: Последний поэт деревни
Автор: броненосец в потемках
Размер: драббл, 720 слов
Персонажи: Николай Клюев, Сергей Есенин
Рейтинг: PG
Краткое содержание: Есенин — вечно молодой, вечно пьяный комок боли и нервов, Клюев — всегда рядом, всегда в любви. Россия умирает, Есенин умирает, все умирают — да здравствует царство боли, пришедшее после окончания царства Романовых.
Примечание: Дерзко провожу параллель между Есениным и Феденькой Басмановым, потому что любишь рядиться в женское платье — люби и выдерживать сравнения с Феденькой. Но текст не о том.

Галя Бениславская, вспоминая одну из таких поездок вместе с Есениным, Сахаровым и Наседкиным, красочно расписывала дурное поведение Есенина в деревне. Дескать, пил без удержу, играл ряженого, одевшись в сестринское платье, издевался над стариками, таскал ее по всей деревне, то в кашинский сад, то еще куда-то… Он действительно был в угнетенном душевном состоянии, бродил по родным местам, прощался с молодостью. Снова и снова переживал, вглядываясь в изменившийся до полной неузнаваемости облик милой стороны.
(Ст. Куняев, С. Куняев, «Сергей Есенин»)


читать текст

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

18:24 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Т — творческое задание.
Проходили на основах журналистской деятельности phygital-технологии, и нашей подгруппе задали к общей лекции написать «письмо из будущего», где современному человеку журналист из будущего рассказывал бы о том, как сильно развились эти самые технологии, что изменилось и тд.
В итоге написали только мы с Димой, правда (при том, что у Димы рассказ никакого отношения ни к phygital-технологиям, ни к журналистике не имел, но захотелось написать про космос — написал про космос, вай нот).

В общем, в моей работы столько претенциозного сарказма, отсылок к разным литературным и журналистским реалиям и любви к журналистике, что это надо сохранить. (Да, штампы. Зато с душой :D ) В дневнике.
(Неделя как закончилась сессия, все еще отрицаю этот факт.)
*
письмо из будущего

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые..., журфак: по городу бродят волки, почти притворившись псами

18:57 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


Воздух навзрыд исходит весной, и Джеймсу становится хуже. Это не зима, когда ты умираешь вместе с природой; это чертова весна, когда умираешь вопреки.
Тайлер смеется, как молодой лев, - закидывая голову, обнажая горло. Руки чешутся его перерезать – Джеймс полон деструктивной любви, которая выражается в желании делать больно всем. Всем, а особенно Тайлеру.
Особенно Тайлеру. Джеймс ловит себя на мысли, что впервые видит его смех. Обычно Тайлер заботливый, реже – волнующийся за него, иногда – лирично сдержанный. Не то чтобы их отношения были полны веселых моментов, но Джеймс даже не предполагал, что Тайлер будет так хорош с запрокинутой от смеха головой, с этими своими чересчур коротко стриженными волосами, со вздымающимися плечами, тесно обтянутыми футболкой. Джеймс даже не предполагал, что Тайлер способен на такую сильную эмоцию. Может, все дело в Джеймсе?
Он отворачивается с отвращением во взгляде, поджимает губы и поворачивает за угол, пока веселый Тайлер его не увидел.

Радиостудия кажется теснее обычного, стены напирают, и хочется выйти обратно на улицу – здесь нет даже окон, чтобы открыть их и расслышать смех Тайлера. Внимание, главная новость часа – Тайлер смеется, как торжествующий матадор, на чью-то наверняка отстойную шутку. Остальные события теряют свою актуальность по сравнению с этим – мы будем держать вас в курсе. Кому есть дело до беспорядков в соседнем городе, до стрельбы в колледже (да в какой уже раз – в десятый, в двадцатый за последние полгода?), до пожаров на востоке, когда Тайлер жмурится на солнце и смеется так, что сбивается дыхание.
Вместо новостного блока Джеймс ставит первую попавшуюся песню – почему-то крутится Radiohead – и откидывается в кресле ведущего.
Нет, это не его вина – просто Рой тот еще мудак, и он не принес на этой неделе завалящей радиозаметки. Надо бы его уволить, но в условиях рыночной конкуренции… Джеймс чертыхается – вообще-то у него нет особого выбора, только психи идут работать на радио под его началом.
Вначале он решил, что Рой проиграл желание в карты или согласился участвовать во всем этом на спор с такими же малолетними бандерлогами (Джеймс старше Роя года на три, и это дает ему полное право считать себя побитым жизнью стариком на склоне лет). Но похоже, что Рой пришел к нему осознанно (что подтверждает теория с психами) – впрочем, его продуктивность зависела от желания и положения планет, а не от графика верстки выпусков. Скотина.

Джеймс успевает задремать в духоте радиостудии, когда они вваливаются втроем – все еще (снова?) смеющийся Тайлер, заливисто хохочущая Хоуп и вечный шут гороховый Рой. С лицами прогуливающих студентов они останавливаются, будто случайно наткнулись на преподавателя, от которого сбежали плести венки в лес. Сраные хиппи, дети цветов, они выглядят напротив Джеймса так неуместно, что он сомневается, а не галлюцинация ли это, вызванная духотой.
Джеймсу приходится подождать, пока вся компания отдышится, и только потом он цедит:
– Вон отсюда, – даже не утруждаясь подняться и указать на дверь.
Улыбки сходят с лиц, уступая выражению между виной и досадой.
– Джей, – улыбка Тайлера переходит в состояние «заботливый». – Мы собрались в кафе. Оттуда – в маленький поход. На поиски следов давно минувших битв, м?
– И тебе нужно мое разрешение? Или, может, леди Хоуп не обойдется без мудрых наставлений? Ах да, Рой, наверное, не хотел уходить без сданных материалов за последние две недели, – яд сочится из слов Джеймса.
– Мы хотели позвать тебя, дурак! – надувает губы Хоуп.
Она еще надеется, но по глазам Тайлера Джеймс уже замечает промелькнувшую мысль «плохая была идея». Он ухмыляется.
– В добрый путь, – Джеймс салютует. – Без меня, хорошо? Если что-то найдете, пусть Рой наконец принесет мне репортаж, за который получит как минимум Пулитцера.
Тайлер делает знак остальным, и они с Джеймсом остаются одни в студии. Молчание затягивается. Джеймс двигает колки на звукорежиссерском пульте, чтобы придать паузе вид работы. Он надеется, что Тайлер не уйдет. Надеется, что Тайлер запрет дверь и останется с ним. Надеется, что Тайлер спасет его от очередной смерти.
– Ты такой упрямый, – Тайлер разводит руками. Он подходит к Джеймсу, и тот нервно поводит плечами. – Нельзя вечно прятаться. Пошли, Джей. Нас ждут.
– Ждут тебя, – резко отвечает Джеймс, вставая с кресла так быстро, что рука Тайлера не успевает коснуться его плеча. – Иди, смейся с ними. Пожалуйста, не смущай моим присутствием молодежь. Не смущай моим присутствием себя. Просто уходи, слышишь?
Тайлер хватает его за ворот рубашки и притягивает к себе. Ни улыбки, ни заботливости. Он смотрит почти со злостью, и Джеймс нагло ухмыляется в эти злые глаза.
– А теперь слушай, – абсолютно спокойно говорит Тайлер. – Ты немедленно выходишь из студии. Идешь на улицу. Присоединяешься к нам. Ты перестаешь корчить из себя сноба-интеллектуала.
Тайлер встряхивает его за ворот, и Джеймсу становится не по себе.
– Если ты не хочешь сам выходить из этой скорлупы – ее могу сломать я. И мне бы очень не хотелось, чтобы вместе со скорлупой сломался ты. Если птенец не выберется из яйца, он умрет, Джей. Или превратится в яичницу. Я понятен?
Джеймс моргает, и Тайлер милостиво соглашается принять это за согласие. Он целует Джеймса, не выпуская его рубашку из сжатых пальцев. Хоуп и Рой вынуждены подождать еще какое-то время.

Когда Тайлер и в меру помятый Джеймс выходят из радиостудии, Хоуп с Роем уже, не особо стесняясь других студентов, жмутся у стены. Тайлер смеется, а Джеймс ностальгически хмыкает. Они с Тайлером выбирали более укромные закутки.
– Ну что, пицца? – облизывается Рой, отлипая от Хоуп.
– Большая и с грибами, – потирает руки Джеймс.

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

20:24 

lock Доступ к записи ограничен

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
17:33 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
У каноничного Микадо день рождения.
С днем рождения, Микадо.



Название: Третья сторона
Автор: Микадо Сартр
Фандом: Durarara!! х Harry Potter
Размер: драббл, 881 слово
Персонажи: Изая Орихара, Микадо Рюгамине
Жанр: романс виньетка
Рейтинг: PG
Краткое содержание: «Последний же враг истребится — смерть».

текст

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама, Лимон-который-выжил, Drrr!!

00:06 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
не будет больно


Учиться на разных факультетах непросто. Особенно если вы учитесь на разных курсах.
Тайлер видит Джеймса в коридорах, да и то набегами; они почти не сталкиваются около шкафчиков, но непременно видятся в столовой. Тайлер так привык, что они сидят за одним столиком, что никогда не думал, что Джеймс может захотеть сменить компанию. Однокурсники, девушки из группы поддержки — да мало ли кто может стать поводом хоть изредка пересаживаться из укромного уголка, куда не долетает даже вчерашний салат во время битвы едой на большой перемене (даже в средней школе это моветон, но университет — это вечная молодость, играющая в определенных физиологических точках) куда-нибудь в центр.
Тайлер никогда не допускал мысли, что у Джеймса могут быть друзья.
дальше


@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

15:35 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"



Название: useless
Автор: Микадо Сартр
Фандом: Welcome to Night Vale
Размер: драббл, 386 слов
Персонажи: Кевин, Карлос
Жанр: романс
Краткое содержание: Карлос рисует в блокноте звезды.

текст

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама, wtnv: guns don't kill people

19:07 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
bloody egoist

— Никогда не видел тебя фотографирующим. — Джеймс едва заметно вздрогнул, услышав голос Тайлера за спиной. Через мгновение, когда он обернулся, на его лице было уже не различить ничего, кроме равнодушия.
— И ни капли не потерял, — хмуро заметил Джеймс, опуская камеру. Полупрофессиональную цифровую фотокамеру, как мог определить не наметанным взглядом Тайлер.
— Но ты ведь так много занимаешься… — он не успел закончить фразу.
— Многие занимаются, — перебил его Джеймс. — Но это не значит, что умеют. И уж тем более не значит, что их, с позволения сказать, творчество заслуживает хоть какого-то внимания.
Тайлер промолчал.
— Ничто не заслуживает внимания, — отворачиваясь, бросил Джеймс. Он поймал в перекрестье видоискателя какой-то отчаянно красивый пейзаж, но не выдержал и быстро перевел объектив на Тайлера.
На матрице запечатлилась мягкая улыбка.

— Ты знаешь, — Джеймс снял объектив, чтобы сменить его. — Я ведь должен был умереть.
Тайлер обеспокоенно посмотрел на него. Джеймс только дернул плечом.
— Меня могло не быть сейчас, я был бы мертв уже двадцать семь лет, — он почти просмаковал эти слова.
Тайлер поджал губы. Ему не нравились разговоры о смерти, особенно зимой, особенно под хмурым небом. Ему не нравилось, что Джеймс говорит о себе как о третьем лице, грамматически оставаясь в рамках первого. Ему не нравилось, что любые разговоры позже сентября сводились к драме.
Ему не нравилось, что он волнуется за старые шрамы Джеймса так же, как за сегодняшние.

— Моя мать, — продолжал Джеймс, — пыталась убить меня сразу после рождения.
Это нормально, пояснил Джеймс, прокручивая объектив в пазах. Вполне обыденная практика. Такая своеобразная форма послеродовой депрессии (Джеймс засмеялся): мать пытается убить свое новорожденное дитя.
Есть три оправдания убийству (Джеймс начал загибать пальцы): убийство при угрозе собственной жизни, это раз; при угрозе жизни близких, это два; военное убийство, это три.
Но это не все, почти с удовольствием продолжил Джеймс. Есть особые условия, которые… скажем, снимают — частично или полностью — вину с убийцы. Это состояние аффекта и состояние после беременности.
Их почти всегда оправдывают. Смешно (Джеймс и вправду засмеялся): меня могло не быть, но ничего не изменилось бы.
В матери закипает ненависть к своему отпрыску. Такое случается сплошь и рядом. Статистика…
— Да, я тоже не прогуливал правоведение, — Тайлер прервал затянувшийся монолог Джеймса так неожиданно, что сам Джеймс не был уверен, что его удивило больше: то, что Тайлер все еще здесь (монолог к середине стал больше похож на рефлексию), или то, что он проявил такую грубость. Для Тайлера вообще не свойственно перебивать кого бы то ни было.
Тем более Джеймса.
Тайлер забрал фотоаппарат и посмотрел сквозь объектив на Джеймса. Послышался легкий щелчок.

— Ты жив, — Тайлер поменял ракурс.
— Ты со мной сейчас, — Тайлер поменял точку съемки.
— Многое изменилось бы, если бы тебя не было со мной, — Тайлер взял Джеймса за подбородок и неожиданно твердой рукой заставил его смотреть себе прямо в глаза. — Ты чертов эгоист, Джей. Думаешь о том, как двадцать семь гребаных лет назад мог меня бросить.
— Ненавижу тебя, — добавил Тайлер прежде, чем поцеловать Джеймса.


@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

22:09 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"



льдинка


Руки озябли, — отстраненно подумал Джеймс.
Снег облепил его лицо и плечи. Снег заполнил его всего: снег в легких, снег в животе, снег забил горло. Это было бы так красиво, быть погребенным под снегом. Стать Джеком Фростом, стать зимой, стать снегом.
Свет от фонаря окрасил мир за закрытыми веками в насыщенно-персиковый цвет.

У Джеймса смерзлись ресницы, и он не увидел, как к нему кто-то подошел. Но почувствовал — как сильные и слишком теплые для такой погоды руки обняли его, развернули, торопливо смели с одежды и с головы небольшие сугробы.
Джеймс почувствовал на своем лице теплое дыхание, от которого начали оттаивать глаза.
— Ты забыл льдинку в сердце, — осипшим от галлонов проглоченного морозного воздуха голосом предупредил Джеймс. — Ее так просто не растопишь, Тай.
— Я попробую, — в холодную персиковую полутьму ворвался горячий голос Тайлера.

Дома так натоплено, что можно ходить в одной майке; Джеймс поморщился от боли в согревающихся руках и оттаивающих щеках.
— Ты больной, Джей, — Тайлер намотал на провокационно обнаженное горло Джеймса вязаный шарф и начал тереть его ладони, будто стараясь высечь искры. — Если ты так мечтаешь стяжать лавры Кафки, можешь просто написать несколько мрачных и абсурдных романов. Совсем необязательно пытаться подхватить туберкулез.
— Туберкулез, вообще-то, инфекционное заболевание. Вряд ли снег мог бы меня заразить, разве что у кого-то на небесах здоровье не очень...
— Заткнись, — Тайлер туже затягивает шарф, грозя задушить Джеймса.

Укрытый одеялом по самые уши Джеймс хмуро посмотрел на поднос в руках Тайлера.
— Так пахнет корицей, — просипел он, — будто ты решил скрыть гниющий на кухне труп.
— Я приготовил глинтвейн, — уточнил Тайлер, пристраивая поднос поверх одеяла на колени Джеймса. — Тебе нужно прогреть горло.
— Может, я лучше раскаленную кочергу проглочу? — уже скорее по инерции пробурчал Джеймс, осторожно пригубив напиток. — Горячо!
— Только с огня снял, осторожней, — запоздало предупредил Тайлер. На его губах впервые за вечер (за день? за неделю?) появилась улыбка: «кажется, все идет по плану», «кажется, я контролирую ситуацию», «кажется, Джеймс больше не пытается сбежать».

Вьюга за окном поутихла, и только клубилась время от времени поземка. Деревья непривычно прогнулись под весом белых шапок; зашторенное тучами небо отражало мир немного с лавандовым оттенком. Светло, даром что третий час ночи.
— Ты должен поправиться до начала рабочего семестра, — в комнате тихо, запах корицы и других пряностей заполнил квартиру. — А еще твой голос... Джей, ты совсем не думаешь о слушателях.
— Может, я о них забочусь. Вдруг мне наконец найдут замену. То-то радости будет, — хмыкнул Джеймс. С одной стороны его грело одеяло, с другой — Тайлер, и ему было слишком хорошо, чтобы язвить в полную силу.
— Пожалуйста, Джей... Ты ведь нужен им. Ты нужен мне.
— Я знаю, Тай. Я знаю.

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

00:23 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


Цветок пустыни

*1968 — год, когда по всему миру прокатилась волна студенческих волнений


май 1968
— Мы должны действовать, а не базарить!
— Если мы закрываем университет, то мы его закрываем! Мы и так достаточно времени пытались решить все мирно! Время для решительных мер!
Несколько человек спрятали лица в ладонях. Другие подначивали ораторов свистом и одобрительными криками. Третьи закатывали глаза — им не впервой слышать решительные высказывания и лозунги.
— А те, кто хотят учиться?
— Они нам только мешают! Достаточно!
— Да что вы понимаете?!
— Это уже слишком!
Несмотря на общий гам предложений, наперебой звучащих от участников собрания, каждое предложение было слышно вполне отчетливо. Противники радикальных мер в основном молчали, их плечи были опущены. Сегодня бал правили те, кто устал от произвола властей и бесконечных неудач.
— Мы писали декларации и письма! Обращения! Манифесты! Много это изменило?
— В каждом студенте должны видеть революционера! Бунтаря! Врага!
Хмурый юноша, не проронивший ни слова за все собрание, поднялся со своего места:
— Это все демагогия. И забастовка в университете — такая чушь.
— А ты кто такой? — тут же посыпалось со всех сторон. — Предложи что-нибудь дельное!
— Идите и творите историю, а не прячьтесь по подвалам, как крысы, — процедил парень, не спеша садиться на место.
— А ты сам-то готов умереть? — крикнул кто-то из толпы. Гам смолк. Все головы повернулись к стоящему юноше в ожидании ответа.
— Лишь бы не от скуки, — он криво и злобно ухмыльнулся, прежде чем пройти между рядами участников студенческого сопротивления и выйти.

4 годами ранее, август 1964
читать дальше

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

14:20 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


Robi to, bo cię kocha

я не человек, я - треть человека,
большая часть которого умирает
у твоих ног
(Тони)

В комнате почти темно; луна грозно светит в незашторенное окно, освещая расхристанную кровать и абсолютный порядок вокруг нее. Все книги на своих местах, и лишь одна полка зияет выбитым зубом.
Когда Тайлер просыпается в четвертом часу ночи, он вначале замечает пустоту, затем – отсутствующую книгу, и наконец – отсутствующего Джеймса. Идеальная память и умение ориентироваться в пространстве подсказывают, что пропал томик Кьеркегора, и это не просто намек, а буквально прямое «До свидания».
– «Болезнь к смерти», да?.. Ты ведь обещал больше не уходить.
Луна не может остановить Джеймса, а если бы могла – луну бы звали Тайлер.

Следующее утро Тайлер встречает на радиостудии. Там все так же царствует полное ощущение заброшенности; теперь правильнее было бы сказать – брошенности. Его белый свитер сливается с белыми стенами. Тайлер оглядывает обитель Джеймса и зябко поводит плечами – сейчас он сам похож на студию – такой же пустой, такой же покинутый. В этом есть какая-то ирония, такая же горькая, как шутки Джеймса.
Около студии слышится постоянное перешептывание, легкие попытки взяться за ручку двери – пальцы тотчас же отстраняют, будто боясь обжечься или примерзнуть. Тайлер стоит по обратную сторону двери и слушает шебуршание. Иногда он сам берется за ручку, а потом подносит пальцы к глазам.
Надо же, не примерзли. Не обварились. Кожа на месте, но где же сам Тайлер?

Никто не соглашается взяться за радио, и тогда к микрофону садится Тайлер. Все, и он в первую очередь, понимают, что это не замена – это попытка создать видимость замены. Тайлер читает новости, половина из которых абсурдна, а другая половина – откровенно сфальсифицирована. Город замер, точно на него опустился тягучий смог.
Все знали, что нет человека менее подходящего на роль радиоведущего, чем Джеймс. Но неожиданно оказалось, что и более подходящего тоже нет.
Пайн-Клифф умирает без Джеймса. Без его голоса, без новостей, без погоды и общественной афиши.
Быстрее города умирает только Тайлер.

Джеймс садится за микрофон и смотрит на текст новостей. Это совсем другой город, и здесь совсем другие новости. Джеймс еще не знает, уместно ли тут шутить и не требуется ли от хоста в обязательном порядке нести в массы позитив.
Джеймсу даже не сказали, что стало с прежним ведущим. В Пайн-Клиффе это имело значение. Здесь, видимо, это совсем неважно.
Джеймс хмуро пожимает плечами и начинает говорить.

В конце рабочего дня его хлопают по плечу, отчего Джеймса передергивает. Это не тактилофобия, но что-то около – огромное личное пространство, щедро сдобренное неприятием к людям. Джеймс сжимает губы – нужно выдавить из себя улыбку и поблагодарить за предоставленную работу.
Быстрый взгляд на экран мобильного – выключенного и бесполезного, и потому особенно важного. Телефон, который никогда не звонит. Джеймс вертит его в руках и прячет обратно в карман. Ему не хочется отвечать на вопросы.
Ему не хочется отвечать за последствия.

Дни сменяют друг друга, и каждый отличается от предыдущего и последующего только новой датой в календаре. Джеймс и Тайлер в разных городах совершают один и тот же процесс: они оба несут новости, только больше это не выглядит сакральным действом. Больше от их слов ничего не зависит.
Тайлер понемногу облагораживает студию: папки с бумагами в углу стола, небольшая репродукция формата А6 на стене, прочие мелочи. Он пытается переиначить атмосферу дома-который-построил-Джей – он превращает студию в место, куда Джеймсу захочется вернуться.
Сам Джеймс в это время смотрит на белые стены новой студии и не понимает, что он здесь делает.
Однажды он запинается, читая новости о Пайн-Клиффе.

– Я уехал, потому что задыхался.
Тайлер даже не удивляется, услышав за своим плечом голос Джеймса. Считает одними губами до трех, прежде чем оборачивается. Вдруг это наваждение. Вдруг это кто-то другой. Вдруг там пустота.
– Я не хотел, чтобы вместе со мной задыхался весь город.
Подумав, он добавляет:
– Чтобы вместе со мной задыхался ты.
Тайлер поворачивает ключ в замке и пропускает Джеймса вперед – не потому, что он галантен, и не потому, что соскучился по созерцанию сутулой спины. Джеймс поводит плечами – он знает, что Тайлер боится, как бы он не развернулся и снова не исчез.
– Тебе должно было стать лучше, – продолжает Джеймс, подстегиваемый молчанием Тайлера. – Я не лучший собеседник. И не лучший радиохост.
Это похоже на оправдания, и Джеймс наконец берет паузу. Он слишком привык описывает все вербально – именно поэтому вне работы старается и вовсе не раскрывать рта.
– С возвращением, Джей, – просто говорит Тайлер.

Когда на следующее утро загорается лампочка «В эфире», Пайн-Клифф облегченно вздыхает.
– Если вы надеялись, что больше никогда меня не услышите, то спешу вас разочаровать, – говорит Джеймс.
– Доброе утро, – переводит в тот же микрофон Тайлер.

*Robi to, bo cię kocha (поль.) – «он делает это, потому что любит вас»

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

Mea culpa

главная