Записи с темой: ангелы - всегда босые... (список заголовков)
23:32 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Название: Со мной
Автор: mon petit LeFou
Фандом: Красавица и чудовище 2017
Размер: драббл
Персонажи: Белль, Лефу
Саммари: «Подчас и униженье возвышает, А скромный путь приводит к славной цели». (Шекспир, «Буря»)

читать дальше

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

23:59 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Максим видит его впервые в холле: он проходит мимо него, как несколько десятков других студентов, а у него за ухом — одуванчик. Желтый, солнечный, весенний одуванчик. Максим думает, что у него есть девушка, которая заправила ему за ухо цветок, потому что это объяснение — самое простое, самое естественное. И забывает о нем.
Когда Максим видит его снова, у него за ухом какой-то сорняк. Цветок, по всему городу поднявший голову по весне. Максим не придает этому значения, но почему-то понимает, что среди одинаковых лиц с оттенком индивидуальности он различает чье-то отдельное лицо.

Вскоре Максим узнает, что он с театрального. Веселый рубаха-парень, Антон сам срывает понравившийся цветок, чтобы заправить его себе за ухо. И Максим, привыкший не пересекаться с коллегами по институту, подходит к Антону, чтобы поинтересоваться, не снимется ли он в интересном экспериментальном фильме. Конечно, Максим знает, что театралы не любят сниматься в кино, но почему-то он не видит никого другого в своем новом фильме. И Антон соглашается.
Сначала Антон подхватывает на полуслове шутки про Джонатана Свифта, потом так запросто высказывает мнение о судьбе Джойса — все это кажется Максиму нереальным и сценарно обусловленным; он не верит в существование Антона, пока не видит его своими глазами на пленке.
Пленка очень дооргая; фильм остается незаконченным.

Фильм Максима получает первую премию на фестивале.
Антон говорит ему: когда я был на кладбище Пер-Лашез, я не мог отвести глаз от могилы Уайльда. Десятки отпечатков губ, — говорил он, — но нужно ли все это было старине Оскару. Все, что имеет значение — луны изменной и солнц вращающихся ход.
Максиму нечего сказать: он не бывал за границей. Антон, бывает, тоже подолгу молчит. Максим говорит, что Антон злой. Антон не возражает. И они снова молчат.
Они любят молчать.

Они оплакивают нас и всех оплакивают тщетно.

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

17:34 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Название: L'histoire éternelle
Автор: mon petit LeFou
Фандом: Красавица и чудовище 2017
Размер: драббл
Персонажи: Лефу, Гастон
Саммари: l'amour est plus fort, bien plus fort que la mort

Принцу Адаму потребовалось провести десять лет в заточении, чтобы однажды полюбить не только себя. Жители деревни не могли нарадоваться: надо же, как изменился их князек, как подобрел. Он был чудовищем, это Белль сделала из него прекрасного принца.
Это несправедливо, думал Лефу, меняя перевязки на искалеченном теле Гастона. Почему Адаму был дан шанс на искупление, а для Гастона не нашлось хотя бы толики волшебства?

Конечно, тот факт, что он выжил, можно назвать чудом — но с такой большой натяжкой, что стоит ли даже упоминать это? Гастон — как один большой перелом, и где Агата, когда она нужна? Лефу не понадобится десяти лет, чтобы расколдовать Гастона, но вот беда — его никто не собирался заколдовывать. Он просто лежал день за днем на постели, иногда приходя в сознание и начиная бредить. А Лефу его выхаживал. Вот так просто: был рядом, когда вся деревня решила, что новообретенный принц — куда более достойная фигура для обожания.

Но если, думал Лефу, если хотя бы на минуточку поверить, что чудовища действительно превращаются в прекрасных принцев, великодушных и влюбленных, то почему бы не представить такой исход для Гастона? Сила любви победила не заклятье — она победила дурной характер, проблемы с агрессией и эгоизм.
Скоро Гастону станет лучше, думал Лефу, поправляя компресс у него на лбу.
Скоро еще одно чудовище станет прекрасным принцем.
Уж чего-чего, а любви у него хватит.

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

17:05 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Работа над научной статьей шла хорошо, но мимо.

— Да больно же! — практически подвывал Булгарин, отчего Греч не мог отделаться от ощущения наигранности.
— А ты меньше дергайся. Фаддей, ну взрослый же мужик, что за замашки воинственного пятилетки? — с упреком сказал Греч, отложив в сторону йод и поправляя пакет со льдом, возлежащий на особо подозрительном фингале.
Булгарин выглядел так, будто на днях вернулся с войны. Его синяки уже наливались чернильным цветом, да и вообще найти на его упитанном теле живое место надо было еще постараться.
— Ну чисто красавица и чудовище, — неожиданно хохотнул он. Замечание вызвало у Греча такую гримасу, что Булгарин уже в голос рассмеялся, охая от боли.
— Этот твой сарматский задор — да в полезное русло, — устало констатировал Греч. — Вот я давеча встретил Сенковского, еще одну польскую морду в моей тихой и мирной жизни, так он как начнет нарываться: думал, мол, побьешь меня сейчас, любезный Греч.
— Так и сказал: любезный? — ревниво поинтересовался Булгарин, тяжело перевалившись на спину.
— Положим, не совсем так, — отмахнулся Греч, недовольный излишним вниманием к деталям истории вместо ее комплексного восприятия. — В общем, так я ему и сказал: ты, Сенковский, палок не стоишь.
— Да ты ж этот... пацифист, — усмехнулся Булгарин. — Животных не ешь, мудаков не бьешь. Золото, а не человек.
— Чего и тебе советую, — холодно процедил Греч.
— Ну-ну, не дуйся. Я еще не поблагодарил тебя, что ты меня вытащил из этого адского котла, — Булгарин попытался положить руку Гречу на плечо, но лежа дотянулся только до колена. — Спасибо, mein alter Gretsch. Я всегда знал, что на тебя можно положиться.

— Ты так и не ответил, за что тебя избили, — напомнил Греч, не делая попыток подыграть возвышенному тону друга.
— Это было не избиение! Это была полноценная драка! — возмутился Булгарин. — Поверь, Песоцкому тоже досталось на орехи.
— Только уносить на своем горбу пришлось тебя.
— Не без этого, — не теряя достоинства, кивнул Булгарин, глядя на Греча снизу вверх. — Но у него был железный болт — чудо, что у меня все кости целы. И то я до конца не уверен.
Гречу очень хотелось сказать, что любовь к даровым обедам в рекламируемых корчмах сделала Булгарина неуязвимым для побоев, потому что теперь до костей добраться было непросто. Но это могло прозвучать обидно, а Фаддей и так переживал последствия передряги.

— Короче, — наконец сформулировал мысль Булгарин, — Песоцкий заявил, что я недостаточно усерден. Я ему, можно сказать, журнал поднял с колен, а он мне: недостаточно усерден. Ну и пошел ты в жопу, подумал я, о чем вежливо ему сообщил, когда мы с ним случайно встретились в книжном.
— Вежливо, — повторил Греч.
— Натурально! Разве что ножкой не шаркнул. Но, может быть, что-то читалось в моих глазах... Что-то вжопупосылательное...
— То есть его оскорбило твое обычное лицо, — подвел итог Греч, не удержавшись от смешка.
— Типа того, — не стал спорить Булгарин. — Ну и, знаешь, слово за слово, у него этот убийственного вида железный болт, у меня палка какая-то... Настоящая дуэль, только, слава богу, без жертв — не считая меня, конечно.
— Я иногда тебя не понимаю, Фаддей, — покачал головой Греч. — Ты всегда был против смертоубийства, даже вон Дельвигу тогда отказал в любезном приглашении на стрелку или как там это нынче у молодежи зовется.
— Да что там Дельвиг. Я, что ли, ирод какой, детей колотить? Вот ты сам говоришь, что Сенковский палок не стоит. А у меня другая позиция: если можно избежать кровопролития, его нужно избежать. Вот и все. А полемика эта вся — дело совсем другое. Но Песоцкий, во-первых, сам напросился, а во-вторых, его ничем не подкрепленные обвинения — это вообще ни в какие ворота. Мы же с ним сотрудничали, понимаешь? Это ж какой надо быть сволочью, чтобы на своего сотрудника наговаривать? Да я ради него статьи в «Пчелку» задерживал, а он...
— Ладно, ладно, остынь. Я понял, Песоцкий та еще мразь. А тебе еще месяца два ничьи пороги не обивать, пока на ноги не встанешь.
— Грубо!
— Как есть.
Они помолчали. Внезапно Булгарин почувствовал, как его руку, которая так и покоилась на колене друга, накрыла ладонь Греча.
— Ты, главное, поправляйся. А я обо всем позабочусь, Фаддей.

Песоцкий, и без того не слишком умный издатель, который вздумал, что ему удастся повторить успех Смирдина, вскоре окончательно разорился. Булгарин потом еще гордо потрясал кулаком, утверждая, что нечего было затевать с ним ссору, даром что журнал держался на честном слове и материалах самого Булгарина. Греч против такой трактовки не возражал.

@темы: ангелы - всегда босые..., Третьего отделения на вас нет, негодяи, Рихито-сама

23:52 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Тишина.
Казалось, никто в огромном зале консерватории даже не дышит.
Греч почувствовал, что у него затекли плечи. И чешется щека. И вообще почему молодой пианист не может начать играть сразу.
Булгарин, сидящий по правую руку, замер. Греч скосил на него глаза: так странно было видеть его в таком почти священном почтении к музыке.

Иметь за газетой пару зарезервированных мест даже на таких крупных музыкальных конкурсах — несомненно, ведь полезная. Обычно на подобные мероприятия ходил один Булгарин: он на удивление хорошо разбирался в музыке (откровенно говоря, много лучше, чем в литературе). Но тут Греч (поддавшись на уговоры Булгарина) решил лично посетить один из концертов, о которых говорили, что молодые гении рождаются в этих самых стенах. Решил — и пожалел, потому что едва ли отличил бы фальшивую ноту от чистой.
И вот очередное юное дарование, протерев рояль (и так блестящий) индивидуальной тряпочкой и настроившись, ударило по клавишам.

В рядах публики пронесся вздох восторга — такого чистого и искреннего, что Греч даже пожалел, что не испытывает того же. Он наконец повел плечами, не опасаясь оскорбить ничьих тонких чувств, и снова посмотрел на Булгарина. Не так часто они выбирались в свет вместе: Греча удивлял строгий официальный костюм Булгарина, его сосредоточенный взгляд и удивительная неподвижность. Он будто весь был там, в музыке, и Греч для разнообразия прислушался.
Музыка, будто ждавшая этого, открылась и впустила Греча.
И он услышал то, что слышал Булгарин.

Молодой пианист, в исступлении бьющий по клавишам, оказался проводником между Богом и человеком. Греч, язвительный и саркастичный журналюга, который со дня смерти брата не испытывал ничего теплее удовлетворения от уничижения литературных противников, почувствовал, как вся его злость и жесткость отступают. Музыка рождалась не снаружи, она распускалась изнутри, и это было удивительно, красиво и немного страшно.
К концу композиции Греч повернул голову и увидел, что в глазах Булгарина стоят слезы. Булгарин, известный своей броней из агрессивной экстраверсии, готовый проглотить любую обиду и, вместе с тем, неистово отстаивать свою позицию, плакал над Чайковским.
Может, эти молодые, смешные в своей суетности и суеверности музыканты, и вправду — гении?

Гречу внезапно захотелось обнять Булгарина — может, просто положить ему руку на плечо, а может, сжать его ладонь, чтобы показать, что сейчас, впервые за многие годы, он его понимает. Он чувствует что-то похожее, что-то возвышенное, что-то неземное: то, к чему нельзя прикоснуться, твердо стоя на земле.
Но Греч не стал разрушать ту хрупкую, сыгранную гением гармонию, которая для каждого полнилась чем-то своим.

Греч не выкинул ни одного слова восторга, коими Булгарин щедро сдобрил рецензию, из статьи.
Греч снова не прикоснулся к Булгарину.

@темы: ангелы - всегда босые..., Третьего отделения на вас нет, негодяи, Рихито-сама

19:23 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
— Фаддей, ты ебанулся?! — Греч рванул дверь ванной так сильно, что, ударившись о стену, она оставила большой скол. Впрочем, квартира пребывала в таком раздрае, что еще одна вмятина мало что меняла.
— Греч, будь добр, подожди немного, — очень спокойно попросил Булгарин.
Конечно, Греч не послушался. Он резко подался вперед и вырвал из рук Фаддея нож для резки бумаги — инструмент крайне полезный в быту издателей.
— Ты, блядь, что тут устроил? — рука Греча, вымазанная в крови, дрожала — не то от злости, не то от страха.
Булгарин не спешил отвечать. Он достал заранее приготовленный эластичный бинт и ловко обмотал им свое кровоточащее запястье. Уверенная скупость его движений заставила Греча похолодеть.
— Ты что, не первый раз?.. — он стоял, нависая над Булгариным, и чувствовал, что булгаринская же кровь с ножа неприятно стекает к его локтю.
— Такой день.
Греч сделал глубокий вдох, чтобы не ударить Булгарина прямо здесь и сейчас.
— Как ты знаешь, кровопускание — замечательный способ справляться с агрессией и...
— Кровопускание и селфхарм — это разные вещи, Фаддей! Это, блядь, совершенно разные вещи!
Булгарин пожал плечами. Конечно, он бывал буйным, причем буйным почти до кликушества, чем иногда ставил в тупик рационального, привыкшего все держать под контролем Греча. О том, что успокоение ему приносило «пускание крови», Греч не подозревал. Все это настолько не вязалось с характером бодрого и инициативного журналиста, который успевал быть везде и со всеми, что трудно было понять, как на это реагировать.

— Объясни мне, — снова начал Греч, осторожно подбирая слова, — что случилось?
Он все еще перегораживал дверной проем, отсекая потенциальный путь к бегству. Булгарин вздохнул и почти рефлекторно потер руку.
— Нашел из-за чего панику разводить, — буркнул он. — Тут, пока ты ходил на поклон к цензурщикам, заглянул на огонек Пушкин со своими подпевалами. Не помню, чтобы мы приглашали их на обед, тем более ватагой из трех человек, но кто я такой, чтобы их развернуть у порога? Польское гостеприимство, знаешь ли...
— Я однажды твоим пеплом выстрелю из пушки, Фаддей, — не давая себе труда сдерживаться, прошипел Греч. — Продемонстрирую русское гостеприимство. Неужели ты все еще настолько веришь Пушкину, что пустил его — с кем? С Дельвигом и Вяземским, поди?
— А что если и с ними? — поджал губы Булгарин. — Тебе-то какое дело? Я здесь настолько же хозяин, насколько и ты.
— Я всех троих утоплю в Неве, — безэмоционально констатировал факт Греч. — Ты меня понял, Фаддей? Если ты режешься из-за этих...
— Погоди, погоди, Греч, не заводись. Мы хорошо посидели, поговорили о литературе, все как полагается. Вяземский, понятно, носом крутил, увязался за ними не пойми зачем. Пушкин читал стихи... знаешь, он ведь талант. В журналистику, конечно, зря сунулся, но когда он читает...
— Началось, — Греч сдвинул брови и с резким звяканьем положил нож на край раковины. — Если я в чем-то и согласен с ушлепком Вяземским, так это в том, что Пушкину с тобой нельзя водиться. Он на тебя эпиграммы пишет за здорово живешь, в говно лицом окунает, а ты и подвякиваешь: спасибо, золотко, что по спинке гладишь. Да и сам он такой же, лишь бы слово от тебя услышать, блядь. Совет да любовь. То-то Дельвиг его к тебе одного не пускает.
— Спасибо, что поддержал.
— Не за что.

Какое-то время они молчали.
— Можно, я пойду? — осведомился Булгарин. — Хотел бы в квартире прибрать. Погорячился.
— Не можно, — в тон ему ответил Греч. — Что в итоге произошло?
— Дельвиг повел себя примерно как ты минуту назад, — Булгарин устало привалился к стене. — Его возмутило, что Пушкин пришел ко мне почитать стихи, которые еще не читал им с Вяземским. Начал на эту тему мерзко шутить, тоже что-то про нежные чувства и «от ненависти до любви». Вяземский начал поддакивать. Пушкин смутился и начал защищаться. А как ему защищаться?
— Тоже нападать на тебя, — закончил мысль Греч.
— Именно. В общем, обед закончился не самым этичным образом.
— Какой же Пушкин уебок, — покачал головой Греч. В его тихом голосе было столько сожаления, что Булгарин удивленно вскинул брови. Но Греч только молча вышел из ванной, так и не смыв со своей руки чужую кровь.

@темы: ангелы - всегда босые..., Третьего отделения на вас нет, негодяи, Рихито-сама

23:04 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Хоуп приходила к ним в гости без приглашения так часто, как будто жила здесь же.
— Я всегда нервничаю, когда сдаю экзамены, — даже не пытаясь оправдываться, говорила она, выуживая из большой коробки, принесенной в качестве дружеской дани, кусок пиццы. — Но сейчас, сами понимаете, переживаю куда сильнее. Я же преподаватель.
Ее второе высшее стало притчей во языцех, и Тайлер с Джеймсом очень ей гордились. Как гордилась ей и Ханья — ее девушка вот уже больше трех лет. Хоуп, которую они помнили не то чтобы ветреной, но всегда ищущей, будто бы и не изменилась даже, но нашла свое место. Как часто на застольях Хоуп вспоминала: «А потом Ханья подошла ко мне и начала цитировать Гете». Этот не воспетый в былинах, но все равно важный день стал точкой отсчета для их отношений, о чем всегда помнили Тайлер с Джеймсом, но почему-то упорно забывали Хоуп с Ханьей, каждый раз бурно удивляясь подаркам на годовщину.

Скорее всего, даже если бы Хоуп не решила после своего любимого филологического поступать на совершенно неожиданный юрфак, они встретились бы с Ханьей, которая подрабатывала лаборанткой, и потому крутилась в университете и знала о преподавателях все слухи и факты. Меланхоличная и серьезная, Ханья уравновешивала Хоуп и готова была мириться с ее бесконечной преподавательской деятельностью, от которой Хоуп, бывало, засиживалась до глубокой ночи на своей аккуратно обставленной кафедре.
Сейчас, когда Хоуп настигла очередная сессия, она часто учила билеты у Тайлера с Джеймсом, потому что Ханья уехала на стажировку куда-то не то во Францию, не то во Фландрию. Почти как в старые добрые времена, только Тайлер писал на этот раз уже не курсовую, а диссертацию; Джеймс пачками носил для изучения в дом газеты и прочую макулатуру, как любила шутить Хоуп.

— Тупая и сонная, — рассказывала Хоуп прямо в радиостудии, куда забежала во время музыкальной паузы, поймав по дороге Тайлера, — я вошла в аудиторию — и, вы не поверите, вытащила именно тот билет, который вчера рассказывала вам в три часа ночи!.. Ну, может, вы и не помните, вы-то спали. Но так даже лучше, ничего интересного. Совершенно ненужная информация о том, почему нельзя верить банкам и как добиться от них хоть чего-то...
— Хоуп, ты просто молодчина, — улыбнулся Тайлер, который действительно не первый раз за последние две недели засыпал под монотонное перечисление уставов и исключений. — Конечно, это все далеко не Шекспир.
— Да, Шекспиру и не снилась вся эта канитель! — Хоуп откинула назад свои до лопаток отросшие черные волосы. — Спасибо, что составили мне компанию! Снова.
— Посмотришь на твой неугасаемый энтузиазм, и тоже хочется снова на пары... в смысле, не только читать лекции, но и слушать их, — хмыкнул Джеймс.
— Будешь рассказывать по радио вместо новостей какую-нибудь гидродинамику, — улыбнулся Тайлер.
— А и вправду! Давай тоже на второе высшее! — засмеялась Хоуп.
— Твои мешки под глазами от вечного недосыпа выглядят крайне заманчиво, но на этот раз я откажусь от предложения.
— Это нужно будет отпраздновать, как только вернется Ханья, — предложил Тайлер.
— Тогда завтра вечером я жду вас в гости! — кажется, Хоуп пришла к ним только ради этого приглашения, так она сияла. — Ханья возвращается!
Глядя на ее светлую, пробивающуюся сквозь усталость и изможденность радость, Тайлер и Джеймс переглянулась и, конечно, согласились. Они были очень рады за Хоуп.

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

15:49 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Хогвартс!АУ, которую мы заслужили.

— Ну конечно... — пробормотал Булгарин.
Сто сорок две лестницы, четыре гостиные, десятки аудиторий — но угораздило же Пушкина с Дельвигом выбрать именно эту дорогу. Лестница еще не успела замереть после совершенного пути, а все четверо уже поняли, что миром разойтись будет непросто.
— Опять вы! — растрепанность шевелюры вихрастого Пушкина могла сравниться разве что с небрежностью его одежды. Ни разу в жизни не заправленная рубашка, скособоченный ало-золотой галстук, помятая мантия; он как будто представлял полную противоположность одетого с иголочки Дельвига, который стоял на ступеньку ниже. — Не Хогвартс, а непонятно что. Куда не ступишь — наступишь в Булгарина...
— Я бы попросил! — обиженно надулся адресат оскорбления. Высокий нескладный Булгарин в отороченной зеленым атласом мантии напоминал символ своего факультета — змею. — Еще одно подобное замечание, и несчастным случаем в школе станет больше. Вон как высоко стоим, а перил-то тех...
— На кого ты тратишь свои силы, — предостерегающе приподнял руку Греч. Он наблюдал за перепалкой, поджав губы, и предпочел бы не доводить ситуацию до точки кипения. — Мое почтение, господа.

Но Пушкина было не остановить. Он не только не мог посторониться и дать дорогу слизеринцам, но напротив, казалось, занимал всю ширину лестницы.
— Что вы вообще делали в выходной день наверху? — поинтересовался Дельвиг, поправляя свои изящные очки. — Просто интересно.
— Мы были в библиотеке, — ответил Греч, стараясь не смотреть на готового броситься в атаку Пушкина, от которого у него рябило в глазах. — В отличие от некоторых, мы занимаемся здесь образованием, а не таскаем сливочное пиво из Хогсмида в факультетскую гостиную каждый божий день.
— Завидуешь? — поведя красивым круглым плечом, поинтересовался Дельвиг. — Можем и вас угостить бутылочкой.
— Возможно, в вашей накачанной пивом голове не задерживаются слова собеседников, — холодно парировал Греч, — так что я повторю: мы сюда учиться пришли, а не пьянствовать.
— То-то мы отлично посидели в том месяце в вашей гостиной, — вмешался Пушкин. — Или мне показалось, что сливочное пиво было самым слабым из алкогольных напитков на том празднике жизни?
— Смею напомнить, что мы славно провели время, а вас пришлось раскладывать по нашим кроватям, — язвительно напомнил Булгарин. — Вы же были не в состоянии дойти до своей гостиной. Пьянь.
— Думаешь, раз ты гречева собака, так и за языком следить не надо? — полным достоинства движением Дельвиг отодвинул Пушкина и поднялся на две ступеньки, чтобы оказаться на одном уровне с Булгариным. — Я буду ждать тебя сегодня в полночь у совятни. Это вопрос чести.
— Если ты только не зовешь меня на свидание, а пытаешься назначить дуэль, любезный Дельвиг, то увольте. Я на своем веку больше крови повидал, чем ты чернил. Лишнюю проливать мне ни к чему.

Легко проглотивший обиду Булгарин вызвал у Греча гримасу презрения. Он сухим жестом поправил свой галстук — настоящие серебряные нити эффектно сверкнули в свете ближайшего факела.
— Вы наигрались? Идите уже, куда шли. В отличие от вас, у нас еще есть дела, и мы не намерены торчать на лестнице весь день.
Дельвиг, который еще не все сказал, подчеркнуто официально наклонил голову, прощаясь, и гордо прошествовал мимо Греча и Булгарина. Пушкин побежал за ним.
— Сколько можно устраивать этот детский сад? — устало сказал Греч. — Я не прошу тебя с ними дружить, но хотя бы не нарывайся. Пушкин как тебя видит, так сразу начинает орать, как бы с ним удар от перевозбуждения не случился.
— Это больше не повторится, — заверил его Булгарин.

Тем вечером в гостиную Гриффиндора нагрянул декан. Обнаружив незаконные запасы сливочного пива, он сделал внушение всему факультету в целом и каждому из старост, среди которых отдувался и Дельвиг, в частности. Факультет потерял добрых две сотни баллов и обеспечил весь замок предметом для шуток и обсуждений на пару месяцев вперед.
Булгарину и Гречу вскоре позволили открыть газету «Хогвартс Миррор». Почти в каждом выпуске печатались Пушкин и Дельвиг.

@темы: ангелы - всегда босые..., Третьего отделения на вас нет, негодяи, Рихито-сама, Лимон-который-выжил

20:55 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Джеймс иногда шутил, что работает в министерстве правды. Тайлер, конечно, в таких случаях напоминал, что рано или поздно за такие шутки его уволят, но вообще относился к идейным порывам Джеймса благожелательно.
После выпуска из университета прошло больше года, а сложившаяся ситуация все еще казалась ирреальной и вызывала смятение. Например, никто не верил, что Джеймс действительно будет работать журналистом. Не только преподаватели или студенты, но даже Тайлер иногда ловил себя на мысли, что до последнего ждал иной развязки. Угрюмый неразговорчивый Джеймс никак не вязался с представлениями о полных энтузиазма выпускниках журфаков, заполнявших СМИ на правах вечных стажеров. Но вот он здесь, пропадал постоянно не пойми где, собирал какие-то факты, а дома зарывался в бумажки, стенограммы, расшифровки диктофонных записей.
Перед Тайлером вопроса о работе не стояло: он со своими мертвыми языками пошел преподавать, потому что чувствовал себя более чем уверенно, рассказывая студентам о том, что было так давно или даже не было вовсе. В этом он полностью отличался от Джеймса, для которого важность имело то, что есть.

Первая зима после выпуска запомнилась Тайлеру тем, что Джеймс не умирал. Это было странное ощущение: без необходимости возвращать его к жизни Тайлер будто потерял целое время года за ненадобностью. Теперь, вне стен альма-матер, Джеймс жил, может, даже наслаждался жизнью.
А потом его уволили. Потому что министерству правды не нужна правда, — отстраненно подумал тогда Тайлер, не сомневавшийся в подобном исходе. Всю заботу о Джеймсе взяла на себя Хоуп, решительно переехавшая к ним в квартиру на целую неделю. Она гневно кричала о продажных журналистах, о нелепой корпоративной политике, о гнусных собственниках медиа. Хоуп будто бы заполняла все обычно тихое пространство, стараясь шумом и суетой отвлечь Джеймса от надвигающегося умирания.
Но Джеймс не умирал.
Впрочем, и не жил.

Хоуп скупала все газеты с объявлениями о работе и принимала такое участие в судьбе Джеймса, что Тайлер даже устыдился своего бездействия. Везде неизменно шел отказ, Джеймс стал персоной нон-грата в каждый мало-мальской редакции, от него шарахались, как от прокаженного. Никто не хотел проблем. Джеймс — идеальный сотрудник — не подходил по всем параметрам.
Поэтому, когда ему предложили работать в университете, он не отказался. Когда он впервые вошел в университетскую радиорубку, он почувствовал, что не уйдет оттуда. Не то чтобы его не могли выгнать — наоборот, его бы уже не отпустили.
Тайлер продолжал говорить о прошедшем. Джеймс начал творить историю, которой не было.

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

00:27 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
— Как же он меня заебал! — закричал Булгарин, отбрасывая айпад на другой конец дивана. — Даже уволить его страшно, там же снова начнется бурление говн.
— Очередная простыня от Зотова? — проницательно поинтересовался Греч.
— От этого самого, — застонал Булгарин. — Опять его задел тон моего сообщения. Ну какой тон может быть у сообщения? Он просто неадекватно реагирует на критику. Сколько можно видеть кругом происки врагов? Да его глазами на мир посмотришь — это ж удавиться можно.
— Посоветуй ему высказать свои претензии словами через рот. Еще одна пропущенная летучка — и я начну вычитать прогулы из его зарплаты.
— Иногда мне кажется, что ему и денег никаких не надо, дай только поныть вволю. Греч, поговори с ним ты, а? Это невыносимо.
— Уволь меня еще и вести с ним беседы, — хмыкнул Греч. — Мне хватает корректуры его перлов — даже ты пишешь грамотнее. Не говоря уже о знании языков. Что-то мне подсказывает, что все его переводы — результат работы гугл-транслейта. У меня и так дел по горло, а тут еще полностью за ним все переписывать.
— Пиздец, — резюмировал Булгарин.

Зотов был отменным театральным критиком, а другой работы он получить не мог из-за страшного скандала, который по прошествии добрых пяти лет все еще не утих. Неизвестно, что в сложившейся ситуации было хуже: тот факт, что Зотову приходилось все объяснять по двадцать раз, или все-таки его ужасный характер.
Булгарин стер себе пальцы, печатая раз за разом: дирекцию театра не трогать, зарубежную литературу не делить на нравственную и безнравственную (XXI век на дворе, как вообще можно писать о том, что девушкам прилично читать, а что неприлично? какое вообще твое собачье дело, что читают девушки?), а сам Булгарин, покорный-де слуга, не имеет никакого злого умысла, а лишь представляет мнение редакции.
Булгарин старался изо всех сил и помещал статьи Зотова практически без корректуры, за исключением банальной вычитки, — но неизменно на той же полосе обозначал свое мнение, в восьми из десяти случаев отличное от мнения Зотова. Принцип этот представлялся даже самым ярым оппонентам «Пчелы» крайне демократичным и даже (добавляли шепотом) либеральным, но Зотова это страшно обижало.
Греч шутил, что наконец нашла коса на камень, а вот Булгарину было совсем не смешно получать гигантские письма с обвинениями, не смешно было наблюдать за тем, как Зотов то удалял страницы в соцсетях, то снова восстанавливал и писал загадочные посты о том, что все вокруг гнилое, один он в белом плаще стоит красивый.

— Да плюнь ты на него, Фаддей, — миролюбиво посоветовал Греч. — Нашел на кого нервы тратить.
— Нас из-за театрального отдела только за последний квартал обещали закрыть трижды. Трижды!
— Но не закрыли, потому что кое-кто горазд лизать жопу Волконскому. Сам напортачил, сам извинился. Премного, мол, благодарен.
— Вот именно, вечно его кидает из огня да в полымя. Мне, что ли, приятно каждый раз писать, что мнение редакции может не совпадать с мнением отдельно взятых авторов? Развели демократию. Ссаными тряпками его надо гнать отсюда. Только найдется толковый театральный рецензент, я Зотову все скажу.
— Конечно, конечно. Все скажешь. А пока напомни нашему единственному и неповторимому, чтобы он не трогал, блядь, дирекцию, или я ему сам лично въебу.
Булгарин вздохнул и в двадцать первый раз принялся повторять Зотову, что наше дело простое: писать об игре актеров и о пьесе. И не трогать, черт побери, дирекцию.

@темы: ангелы - всегда босые..., Третьего отделения на вас нет, негодяи, Рихито-сама

10:33 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
- Ходят слухи, - невзначай начал Греч, не отрываясь от макбука, - что вы с Пушкиным по подворотням прячетесь.
- М-м-м? - лениво протянул Булгарин. - А ты слушай больше слухов, и не такое расскажут. Может, я ещё с Дельвигом на брудершафт пью?
- Мне просто интересно, - игнорируя сказанное, добавил Греч, - чья это инициатива. Прятаться по углам, я имею в виду.
- Эти слухи, любезный Греч, совершенно беспочвенны и...
- А если я скажу, - перебил его Греч, - что я своими глазами, проходя мимо, видел вас с Пушкиным?

Булгарин замялся. Секундной паузы Гречу хватило, чтобы убедиться в своей правоте.
- Так чья это инициатива? - повторил он. - Потому что если его, то это должно быть для тебя по меньшей мере унизительно.
- Где хочу, там с друзьями и встречаюсь, - заметно тише парировал Булгарин.
- Ах, так вы теперь друзья? - иронично выгнул бровь Греч. - Снова? Фаддей, ты совсем ебнутый?
- Я бы попросил!
- Ой, да брось. Он тебе на людях разве что в лицо не плюет, а ты все вспоминаешь совместные обеды и крики: "Конституцию!". Это ведь не я тебя сейчас обижаю. Это он тебя своим отношением...
- Да что ты до меня доебался, Греч? Это не твоё дело, ясно?
- Что ж, прекрасно. Прекрасно! Делайте что хотите. Когда этот мудозвон в следующий раз напишет про тебя очередное говно в своей илитарной газетенке, я не стану ни печатать ответ, ни выслушивать твои жалобы. Как скажешь! Не мое дело. Замётано.

Греч поджал губы и уставился в макбук. Некоторое время единственным звуком в комнате оставался стук клавиатуры. Наконец, Булгарин не выдержал.
- Греч... Слушай, ну я же все понимаю. Но он хороший парень, это все Дельвиг с Вяземским. Когда их нет, он снова тот Пушкин, который печатался у нас, помнишь? Он читает свои стихи и говорит о "Пчеле", он...
- Да выеби ты наконец несчастного поэтического мальчика, и пусть он оставит тебя в покое, - сухо предложил Греч.
- Так, знаешь что? Иди нахуй! - Булгарин встал так резко, что стул чудом не опрокинулся. - Что я вообще тебе объясняю.
Объяснять Гречу тонкие материи вроде дружбы было действительно бесполезно. Не обременённый большим количеством друзей, он делил общество на "полезных", "бесполезных" и Булгарина. Поэтому романтические свидания в подворотнях оценивались им сугубо отрицательно и даже представляли собой некоторую опасность.
Услышав, как громко хлопнула дверь в прихожей, Греч устало откинулся на спинку кресла. Закрыв глаза, он неторопливо стал обдумывать материал о том, какой же Пушкин все-таки негодяй.

@темы: ангелы - всегда босые..., Третьего отделения на вас нет, негодяи, Рихито-сама

19:17 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
— Да ты красный, как помидор! — с порога заметил Греч, быстрым шагом входя в комнату.
Булгарин чуть не выронил письмо, чтение которого вызвало на его щеках румянец. Около секунды ему потребовалось на то, чтобы сделать сложный моральный выбор между тайной переписки и желанием поделиться новостями. Журналист в нем победил с большим отрывом.

— Ты не поверишь, что мне написали! — потрясая письмом, он повернулся к Гречу, успевшему устроиться на диване с макбуком. — Какой-то трепетный юноша составил мне целый панегирик, где сравнил меня знаешь с кем? М? М?
Греч скептически поджал губы, прекрасно понимая, что от него не требуется даже завалящего предположения.
— С Аддисоном! — выпалил Булгарин. — Нет, ну ты можешь себе такое представить? Мало того, что его кто-то еще знает, кроме нас с тобой, так еще и так метко, понимаешь, так точно...
— Тогда я, выходит, Стиль? — иронично поинтересовался Греч, на которого сравнение произвело все же некоторое впечатление.
— Про тебя тут ни слова, — отмахнулся Булгарин, слишком занятый своей персоной.

Греч только тяжело вздохнул: сейчас было не время для конструктивных бесед. Тем не менее, он предпринял еще одну попытку:
— Тебе не кажется, что это слишком? Что ему надо, юноше бледному со взором горящим? — он требовательно протянул руку, ожидая, что Булгарин, вняв голосу разума, вручит ему письмо.
— Пустяки. Просит протекции, должности... Только ты это брось, подозревать всех и каждого. И письмо я тебе не дам, — убедившись, что Греч не опускает руку, а смотрит все более строго, Булгарин приготовился к осаде. — К твоему сведению это стихи. Такие, что и вслух читать стыдно.

— И ты правда собираешься замолвить за него словечко, имея на руках только льстивые каракули с подозрительным подтекстом? — Греч приподнял бровь.
— Собираюсь! — снова потряс письмом Булгарин. — Более того, попрошу за него самого Фон-Фока! Добрее надо быть, любезный Греч, добрее. Людям надо помогать. А то я подумаю, что ты ревнуешь.
— То-то тебе много кто помогает, — признавая поражение, пробурчал Греч, уходя с головой в фейсбук. Свежие скандалы сами себя не обнаружат.
— Мне-то много и не надо. С меня довольно и тебя, — аккуратно складывая письмо, тихо сказал Булгарин.

@темы: Рихито-сама, Третьего отделения на вас нет, негодяи, ангелы - всегда босые...

23:13 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
— Фаддей, твою мать, если ты не станешь писать грамотнее, я въебу тебе словарем, — Греч оторвался от айпада и хмуро перевел взгляд на возмутителя своего душевного спокойствия.
— Я же поляк, — довольно хохотнул Булгарин. — Эта ваша орфография слишком вычурная. К тому же, мне не нужен словарь, пока у меня есть ты.
— Попизди мне тут, — махнул рукой Греч, капитулируя.
Не для того он корпел с Булгариным над книгами и справочниками, чтобы тот продолжал набирать текст левой пяткой. Но делать было нечего — Греч действительно редактировал за Фаддеем каждое слово, — а уж слов у того всегда было в избытке. Взяв за правило публиковать каждую свою мысль, он буквально так и поступал: чаще статусов на фейсбуке у него появлялись только твиты. И если с фейсбуком еще можно было что-то сделать, то твиты оставались на совести Фаддея, и потому были полны простых рубленых предложений — немудрено, что количество фолловеров перевалило за десятки тысяч.

Обиднее всего в этой ситуации было то, что статьи для газеты Булгарин всегда приносил в самый дедлайн — и приносил бы с опозданием, если бы Греч периодически не вправлял тому мозги. Это ли дело — на фейсбук у него, значит, время есть, а репортаж допишу утром, на свежую голову. А не пошел бы ты, любезный Фаддей.
Булгарин вернулся к переписке в мессенджере, а Греч — к редактуре. При всей своей феноменальной начитанности на трех языках, Фаддей производил удручающее впечатление отдельными текстами. Меткие, хотя и не слишком энергичные, они напоминали какой-то керуаковский пиздец с минимальным набором знаков препинания и абзацев, что не могло не злить. Причем действительно важные материалы этот журналист от слова жопа приносил практически идеальными, что давало повод задуматься о двуличии и лицемерии Булгарина, который просто любил поиздеваться над другом. Друг кричал, рвал на себе волосы и бился головой о клавиатуру, но исправно редактировал заметки, обозрения, интервью и бог знает что еще.

— Греч, ты глянь. Вот пидарасы! — почти радостно завопил Булгарин, прицельно кидая ссылку личным сообщением. Не открывая ее, Греч уже знал, что там будет: Пушкин с Дельвигом наверняка накатали очередную простыню о том, что некий-де Тадеуш — тот еще негодяй. Либеральная душонка Булгарина ликовала каждый раз, когда на него обращали внимание. Звезда, блядь.
Ссылка действительно привела в блог Дельвига. Греч поморщился и пробежался глазами по тексту, а затем в комментариях посоветовал не напрягаться и в следующий раз просто воспользоваться словарем антонимов. Пост представлял собой передергивание очередного булгаринского репортажа. Что же будет, когда выйдет новый номер «Северной пчелы», было страшно и представить.
Греч глотнул остывшего чая и снова раскрыл текстовый редактор. Совсем скоро предстоял очередной локальный апокалипсис, и к этому стоило приготовиться получше.

@темы: Рихито-сама, Третьего отделения на вас нет, негодяи, ангелы - всегда босые...

01:14 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Название: эксперимент
Фандом: советский кинематограф
Размер: виньетка, 644 слова
Персонажи: Григорий Александров, Сергей Эйзенштейн
Краткое содержание: это были съемки «Генералки», съемочная группа развлекалась как могла.
Примечание: Александров действительно из всей железной пятерки Эйзена подходил на женские роли больше всех. Позже он еще и роль роженицы исполнил в фильме о важности абортов, который они снимали с Тиссэ в Швейцарии. Его тогда еще медсестра спросила: «В какой раз рожаете?» — и вся съемочная группа легла от смеха.

текст

@темы: гости всыпали боярам звездюлей, ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

00:33 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
les bien-aimés

Они познакомились очень странным образом. Анна просто шла по узкой парижской улице, куда вырвалась на неделю отпуска, когда ее ощутимо задел за плечо проходивший мимо Николя. Мало того, Николя пробормотал сквозь зубы: étranger, и задетая за живое Анна, оскорбленно замерев на месте, обернулась и единым духом спела Les sans-papiers. Николя тоже остановился: то ли потому, что игнорировать песню было невозможно, то ли его заинтересовала девушка, которая была способна петь песню бездомных на весь квартал.
Николя не был поклонников мюзиклов, но это было уже неважно. Целый год они переписывались и перезванивались в скайпе; свадьбу сыграли очень скромно, но треклист подбирала Анна, и потому господствовали песни Даниэля Лавуа и Микеланджело Лаконте. Николя не знал, кто это, но получилось здорово.

Анна переехала в Париж с боями: бюрократия требовала заполнения тысячи самых разных и неожиданных бумажек, получения доброй сотни разрешений и сомнительных договоров. И все-таки получилось. Родители провожали ее со слезами счастья на глазах: они уже не верили, что французская лингвистика пригодится непутевой дочери. Анна была рада оставить их по ту сторону границы.
Николя работал редактором ежедневной газеты, и бедственное положение масс-медиа во Франции угнетающе действовало на Анну. В конце концов, она устроилась на телевидение, где все тоже было плохо, но хотя бы достойно платили.

Когда у них родилась дочь, Николя был счастлив. Вместе с вином он покупал теперь детские игрушки и вещи, приходил домой даже, кажется, раньше обычного, а Анну любил сильнее прежнего.
Анна тоже была счастлива, наверное. Ей было трудно определиться со своими эмоциями: она не была уверена, что этот ребенок — ее, что эта реальность правда существует. Маленькая Леа была очаровательна и спокойна, но Анна не знала, как правильно реагировать в таких ситуациях. Она не была лучшей матерью на свете, но никто не упрекнул бы ее в нелюбви к дочери.

После смерти Леа Николя плакал так долго, что Анна даже подумала, что он тоже умрет. Конечно, он плакал и раньше: Анна любила его за то, что он был таким живым. Он смеялся и рыдал, радовался и грустил. Он был человеком, Анна была человеком, Леа была человеком. А потом Леа не стало.
После похорон Анна заперлась у себя в комнате и слушала допоздна редкие завывания Николя. Она надеялась, что ее затворничество покажет, как она переживает смерть дочери. Так нелепо, — говорили друзья семьи, вытирая глаза, — переходила совсем узенькую дорогу на красный, и тут, откуда ни возьмись... всегда переходим, но тут...
Куда подевалась бойкая девушка, которая могла посреди улицы чужого города спеть целую композицию из мюзикла? Которая отказалась от прибыльной специальности в пользу французской лингвистики? Которая решилась на переезд в другую страну по зову сердца?
Анна не знала, как показаться Николя. Она не чувствовала ничего: ни скорби, ни отчаяния, ни печали. Она не знала, как вести себя в такой ситуации. Она не могла плакать.
Анна просто сидела у себя в комнате и надеялась, что боль придет.

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

21:53 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
субординация

Аппараты для приготовления кофе приятно шипели и начищенно блестели — Роберт очень любил свою работу, ему нравилось говорить с завсегдатаями кофейни и здороваться с каждым посетителем. Он работал бариста больше года, бросив учебу на третьем курсе, и пока что не пожалел о своем решении, несмотря на маячившую впереди неопределенность будущего.
Мария проводила львиную долю времени у черта на рогах — офис ее радиостанции, как положено, находился на отшибе города, и она ежедневно тратила на дорогу по три-четыре часа, хотя продюсер неизменно приезжал раньше нее. Единственная кофейня по пути к утреннему эфиру, открытая в ранний чай, была той самой, где работал Роберт, и они часто пересекались. Роберт так и звал ее: Мария. Никакие корпоративные правила «с клиентами на ты» не могли помешать ему использовать полное имя, обращаясь к клиентам: «Доброе утро, Мария!», «Как дела, Мария?», «Что нового, Мария?»

В детстве его звали Берти, теперь даже самые близкие друзья сокращали его имя до простого Роб, а Мария звала его полным именем, отвечая на любезность. Это было приятно и уважительно, и не было ничего, что Роберт ценил бы больше субординации, — кроме, разве что, Марии.
О, он ценил Марию, как никто. Нельзя сказать, что он слушал все ее эфиры; по правде говоря, ему тяжело давалось включать радио; но он вставал по ночам, чтобы успеть к пересменке в четыре утра и угостить Марию тыквенным латте. Когда начиналась предновогодняя запарка, Роберт был готов к смене напитка и подавал единственной клиентке до первых петухов капучино.

Если бы Роберт не был бариста, а Мария — клиенткой его кафе, он пригласил бы ее в театр, а может, даже в бар, где они сидели бы и просто разговаривали без дежурных фраз про работу и погоду. Если бы Роберт чуть меньше следовал субординации, он бы сказал Марии, как ценит ее трудолюбие и эрудицию, как она прекрасна и серьезно настроена, как он верит в ее карьеру и в ее будущее.
Но Роберт протягивал по утрам ей кофе и желал хорошего дня.

@темы: Рихито-сама, ангелы - всегда босые...

19:29 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
- У него же появилась девушка.
- Ее зовут Сергей? ()


as long as you're mine

Джеймс сорвал с горла шарф и почти засмеялся - предметы перед его глазами с утра потеряли четкость, язык перестал различать вкусы, зато цвета стали насыщеннее и даже сразу как-то посветлело на душе. Тайлер с его гиперзаботой перестал раздражать, чай больше не обжигал и работа показалась почти радужной перспективой.
- Я запрещаю тебе, - пытался хватать его за руки Тайлер, - ты же убьешь себя.
Джеймс выворачивался, грозя вывихнуть себе запястье. Его тянуло на работу, тянуло говорить глухим от простуды голосом, тонущем в эхе полупустых аудиторий. Препирательства с Тайлером закончились полной капитуляцией последнего, но Джеймс все равно опоздал к началу пары. Его голос не звучал из динамиков, радио молчало и город ждал.

Забота Тайлера оставила ощущение тепла и простого человеческого участия; возвращаться домой не хотелось. Джеймс закрылся на радио и глухо читал Бодлера в микрофон, нараспев, срывающимся голосом.
Когда раздался стук в дверь, Джеймс искал в сети собрание сочинений Рембо.
Тайлер вошел, не дожидаясь разрешения; у него были все права на нахождение в студии и даже на микрофон. У него были все права на Джеймса, но Джеймс каждый раз об этом забывал.

- Я не позволю тебе убить себя, - просто сказал Тайлер, нажимая на режиссерском пульте off.
- Оставь наконец свои собственнические замашки, - едва слышно отозвался Джеймс.

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

23:09 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
liberté égalité fraternité ou la mort

На груди у Тома, на ладонь ниже ключицы, красовался не заживающий годами синяк. Остальные увечья были куда менее постоянны: они появлялись почти регулярно в самых разных местах, будь то сломанное ребро или рваная рана в предплечье. Кевин всегда говорил ему, что если часто бить себя в грудь за свободу, равенство и братство, проблем не оберешься, даже если ты живешь в восемнадцатом столетии — впрочем, и с этим Тому не повезло. Двадцать первый век был ему чужд, казался грубым и совершенно неподходящим: все уже свершено, завоевано и достигнуто, остается только бить себя в грудь и искать в царящем спокойствии подвох.

Знакомство с Кевином нельзя назвать хрестоматийным, хотя вполне можно посчитать закономерным: Кевин был одним из тех, кого постоянная бравада Тома, лезущего не в свое дело, сильно достала. По правде сказать, он навалял Тому по первое число, получил свое в ответ, выслушал аргументацию из разбитых губ не поверженного морально, но разбитого физически противника, и решил, что без его ценных советов Тому долго не продержаться. Кевин не разделял ни единого взгляда Тома: он не ратовал за равноправие, не бросался исступленным бэтменом на помощь побиваемым и угнетаемым и не выказывал особого рвения на учебном поприще. Скорее всего, ему просто было жаль эту заплывшую морду, к которой некому даже приложить пакет со льдом.

Сначала Том сопротивлялся навязчивой опеке или же ненавязчивой дружбе, тут как посмотреть, но постепенно смирился и даже проникся симпатией к неожиданному партнеру. Когда однажды Кевин лично приложил лицом об стену бугая, угрожавшего первокурснику, Том даже пожал ему руку и поднял на следующей вечеринке тост за революцию, обращаясь к Кевину, выражая тем самым свою самую искреннюю благодарность.
После четвертой банки пива, когда Том снова принялся бить себя кулаком в грудь, рассказывая всем, кто готов был слушать, о справедливости и самоочевидных правах человека, Кевин решительно пресек акт членовредительства. Перехватив летящую кисть руки, он резко потянул Тома на себя, вырывая его из круга пьяных рож, собравшихся на бесплатное развлечение.
— Это все не имеет смысла, — прошипел Кевин.
— О чем ты говоришь, — разом как-то обмякнув, пробормотал Том. — Только посмотри на себя. Как тебе такой смысл?

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама, Да здравствует революция, мы красивы и умрем!

02:15 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Агорафобия

Бернар писал картины, сколько себя помнил. Это не было необходимостью или манией - так просто было. Симон приходила на все его выставки - на все три, если быть точным. Она знала каждый мазок на полотнах Бернара, каждую черточку. Она чувствовала его руку и иной раз одного взгляда на картину хватало, чтобы увидеть её от рождения до славы: Симон видела совсем голое полотно, первый штрих, последующие взмахи и тонкие линии. Она могла во всех подробностях представить, как двигалось запястье Бернара, как разворачивался его торс, как пересыхало у него в горле.
Одна картина привлекла её внимание. Человеческая фигура, едва заметная среди огромного, необъятного, пугающего простора. Картина полнилась светом и тревогой. Поле не было страшным само по себе, но его было много, а фигурка казалась такой испуганной, хотя её выражения лица было не разглядеть. Симон давно не видела Бернара и не заходила к нему на чай. Она что-то пропустила.
- Это Матиас, - Бернар подошёл сзади и встал за плечом Симон.
Матиас не выходил из дома, потому что боялся открытого пространства. Боялся темноты. Боялся людей. Боялся своего страха. Он жил у Бернара в мастерской и хотел бы больше не, - но не мог. Просто не мог.
- Я выпускаю его, - сказал Бернар, глядя на картину. - Я его отпускаю.

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

20:16 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Профессор

Матье никогда не опаздывал на свои лекции. Он был пунктуален и точен, как швейцарские часы. В творческой среде, представителем которой по какому-то странному стечению обстоятельств он являлся, это ценилось по причине редкости. Совсем другое дело, что эта самая творческая среда предполагала некоторые гораздо более серьезные условности, и потому на лекции, которые с завидной регулярностью начинались именно в восемь утра, Матье ходил всегда с похмелья.
Непропорционально высокий и рьяно настроенный, Матье источал вокруг себя запах перегара и чеснока — последний, вероятно, должен был служить прикрытием, но лишь усугублял дело. Презревший официально-деловой стиль в одежде, профессор частенько носил рубашки с неизменно закатанными рукавами, и потому считался немного бунтарем. По университету даже ходили слухи о имевших место романах со студентками; за давностью лет, правда, не совсем было ясно, кто эти слухи пустил и не был ли это сам Матье. Профессор ничего не отрицал и лишь многозначительно отмалчивался — не потому, что это было правдой, а для поддержания репутации, сулившей в будущем воплощение слухов в жизнь.
В свободное время Матье писал в Cahiers du Cinéma полные ностальгии по шестидесятым годам аналитические статьи и делал все, что в его силах, чтобы вернуть свой 1968. Конечно, в самом '68-м не только не было его самого, но и его будущие родители не так давно научились читать. Тоска по волнениям и переменам наполняла каждый день беспорядочной творческой жизни Матье. Он распинался перед студентами о необходимости действовать, кричал с кафедры о назревшей революции и всячески поощрял любые проявления мятежного духа. Требования преподавателя внимательно выслушивали, что-то даже записывали и из уважения к его странностям почти не пропускали занятий. В общем, Сорбонной образца студенческих бунтов и не пахло.
Тогда однажды Матье пошел на баррикады сам.
Правда, не было никаких баррикад.

@темы: ангелы - всегда босые..., Рихито-сама

Mea culpa

главная