Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: возьми на кухне нож, разрежь меня на части (список заголовков)
22:14 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Джим кутит уже третий вечер, бармен знает его в лицо. Стив готов отдать все на свете, лишь бы чем-то ему помочь. Джим твердит, что ему паршиво (бросил, бросили, как-то так), просит пятую кружку пива (сколько можно-то натощак?). Стив все выслушал терпеливо — в пятый, дцатый и сотый раз. Просит: «Может, не надо пива? Хоть сегодня-то, хоть сейчас».
Джим досадует и смеется, поправляет ненужный шарф: «Пей, дружок, пока ладно пьется. Может, выпьем на брудершафт?»

А глаза у него такие, что не скажешь, насколько пьян. Только, может, чуть-чуть пустые, есть за ними такой изъян. Стиву страшно. Не оттого ли, что у Джима глаза темны? В них накоплено столько боли, как отсюда и до луны.
С каждым вечером Джиму хуже, тьма съедает его живьем. Все твердит: «Никому не нужен», — заливается соловьем. Только Стив, головой кивая, говорит, что довольно пить.
Стива бармены тоже знают — аж с тех пор, как он пил один. Тоже кружку сушил за кружкой, заполнял пустоту в глазах. А всего-то и было нужно, чтобы кто-то не отпускал. Ухватил бы его покрепче, да не дал бы тонуть в беде.
И при первой же с Джимом встрече Стивен понял, что он успел.
Понял Стив, что еще немного, и пропал бы бедняга Джим. Он послушал его историй и сказал ему: «Ты держись».

Джим выходит из бара, уже заполночь. С трудом идет, — но с прямой спиной.
Стив его ждал; он придет на помощь и подбросит его домой.

@темы: Рихито-сама, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

22:05 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


Джефф опускает голову Кевину на плечо:
«Кев, — говорит, — музыка сфер стихает,
когда я один. Единица — это же не число.
Сферы не слышно за громким собачьим лаем,

сферы не слышно за шумом толпы вокруг,
сферы не слышно, Кев, это безумно страшно».
Джефф замолкает; время свершает круг.
Собаки за окнами воют, скулят протяжно,

Джефф слышит музыку. Кевин опять молчит.
Кевин не слышал сферы ни разу в жизни,
но в эту секунду, в темной и злой ночи
он понимает ясно, что жил, как нищий.

Джефф на его плече вскоре забылся сном.
Кевин буравит взглядом пустые стены,
чувствует: Джефф согревает своим теплом.

...Кевину слышится, будто играют сферы.

@темы: Рихито-сама, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

19:24 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


"Джимми-Джим, - говорит река и вздыхает тяжко, как мудрый клен, - ну какие веси и города, если можно петь у родных знамен?"

"Джимми-Джим, - говорит река, - и куда бежать, за какой судьбой? У тебя невеста, поля, луга - вот и пой для них, да для речки пой. Пой о ночи темней чернил, и о трелях птиц, и о сне времен. Пой о ливнях, дождях, любви - обо всем вокруг и в тебе самом".

"Это лучший мир, - говорит река, - не ходи за край, не стирай ступней. Твоя участь здесь чересчур легка, что не хочешь ты покориться ей? Джимми-Джим, расскажи мне, кто и когда успел заманить тебя? Кто быстрей реки или мягче мхов, ярче звезд в ночи или искр огня? Или город, может, тебе не люб? Али речка чем-то тебя злобит? Я напевом древним тебе пою, заклинаю тихо - останься, Джим".

"Джимми-Джим, - говорит река, и в журчаньи этом струится сталь, лишь на слове "Джимми" дрожит слегка, - ну зачем тебе - да в чужую даль? Там безвестный мир, не дойдет письмо, а случится что - не прознаем мы. И остаться там тебе суждено. Да и жить не дольше одной луны. Мне открыты тайны чужих судѐб, и я вижу все, что тебя влечет. Ты ведь лучший в нашем краю поэт, каких в мире даже наперечет. Тебя слава ждет на короткий срок, ты любовь найдешь среди милых дам. Но удел решен: ты собьешься с ног и на долгий месяц лишишься сна. Такова цена твоих песен, Джим, потому постой еще, да подумай вновь. Тебя любят здесь, так что не спеши - не спеши пролить свою красну кровь".

Поправляет Джим ремешок лютни, за улыбкой прячет свою печаль. Он давно готов к своему пути, его манит с детства чужая даль. Ему речку жаль оставлять одну, да свои луга, да поля-леса, но решил уж Джим: "Суждено - умру, все равно уже не вернусь назад".
"Понимаешь, речка, - вздыхает Джим, опуская руку в поток воды. - Я хочу на волю, хочу пожить".
"А моя вот жизнь - это только ты".

Пока смотрит Джим удивленно вниз, высыхает русло большой реки. Он не видел в жизни, чтоб духи нимф покидали дом из сырой земли. Наперед увидела нимфа рек, что не внемлет Джим да уйдет на смерть. Он далеким весям подарит свет, но потом и сам превратится в свет. Его лютня станет большой звездой, что всегда укажет дорогу в дом.
Только если Джим не придет домой, то реке неважно его "потом".

Джим сидит один на сырой земле и заводит песню о духе рек, о дорогах дальних и о судьбе, да о том, как краток волшебный век - перебором струн и молитвой слов отпевает нимфу и свой отъезд.

Так последнее волшебство навсегда исчезло из наших мест.

@темы: возьми на кухне нож, разрежь меня на части, Рихито-сама

19:36 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Имя тебе — огонь. Сколько ни жги костров,
не разожжешь того, что бы достал до звезд.
Пламя сильней земли, искры деревья жгут,
но до серпа луны искры не достают.

Имя мальчишке — лед. Айсберг среди воды.
Сколько ни жги костров, айсберг не растопить.
Сколько ни жги костров, лед все равно сильней.
Лед победил тебя — лучшего из огней.

Лед заморозил все — звезды, луну и лес;
ты же горишь навзрыд, прыгаешь до небес.
Иней покрыл твой кров легкою сединой.
Ты догорел в ночи. Имя тебе — любовь.

@темы: возьми на кухне нож, разрежь меня на части, Рихито-сама

00:02 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Моей дорогой Принцессе,
которая всегда на моей стороне.

С днем рождения.

Очень шумный мир окружает нас, он грохочет так, точно сам оглох.
Я возьму перо и начну рассказ, хотя, если честно, не нужно слов. Говорят, что речь — это все не то, потому что слово — не значит мысль.

Знаешь, как-то, давным-давно, это вправду имело смысл.

Много лет прошло, много лет пройдет, а легенды голос звучит, как встарь. Солнце сядет, потом зайдет...
Расскажу, как давеча господарь безо всяких слов, без речей пустых умудрялся просто и славно жить. Господарь был нем. И еще — красив. Но он точно не был тогда плохим. Он был строг и хмур, но правдив и тверд, за него глаголил холодный взгляд.
Но однажды в ночь этот тонкий лед был сожжен, когда он узрел тебя.
Ты ведь помнишь, верно, каким он был: озадачен, зол, с панталыку сбит, а глядел он так, будто все забыл — до того его поразил твой вид. И впервые он пожалел тогда, что лишен речей. А ведь мог сказать, как тебе готов подарить года, или время даже вернул бы вспять, за один твой взгляд и за рожь волос, за твой добрый нрав и за сердца стук.
У него в глазах — лишь немой вопрос,
но любовь
рождается
поутру.

Бесконечный танец кружит двоих: ты смеешься звонко, движеньям в такт. Господарь молчит, но в шагах своих говорит о небе в твоих глазах, говорит о солнце в твоей душе, об уме и силе твоих идей...
Неземное па и изящный жест — у прелестной шейки скользнула тень.

Не нужны слова, они часто лгут, они так пусты, что совсем невмочь.
Ведь любовь рождается поутру,
а вампиры молча уходят в ночь.


@темы: возьми на кухне нож, разрежь меня на части, Рихито-сама

21:57 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Заблудись в лесу, уходя с тропы, и иди на голос лесной травы, а потом сверни у второй звезды.
Ты услышишь голос свеже'й росы, ты увидишь деву белей снегов. Ты за горсть историй получишь кров (дом увит гирляндами из цветов), потому что Сольвейг не ждет врагов; потому что Сольвейг из тех людей, для кого улыбки важней идей, а слова уж точно важнее дел. Безнадежная — как уайльдовский Соловей.

У нее в кармане лежит ларец — не ларец, а ларчик, какой уж есть — в нем лучи от света чужих сердец. А точнее — звезд полуночных свет.
По ночам у Сольвейг по горло дел: нужно сделать так, чтобы свет летел через сто галактик к себе в удел (бесконечность, право же, не предел).

Не Пер Гюнт (смешно!) ей обжег глаза, не его побег серебрит коса, не о нем поется, когда гроза. Это Сольвейг платит за чудеса.
Если темной ночью пойдешь за ней, то увидишь чудо всего чудней: миллионы тонких, как лед, лучей вылетают в небо, что твой ручей, и потоком льются в небесью высь. Расцветает небо, и нет звезды, что не дарит миру благую мысль. Вот такая у Сольвейг жизнь.

Иногда бывает — у ней в ларце остаются звезды, и на лице у слепой девицы искрится свет, но она увидит, как видят цель. Не нужны глаза, чтобы видеть все, нужно чувствовать под ребром, нужно просто чуять своим нутром, как один чудак не забылся сном, потому что свету его звезды не хватает веры в себя и сил долететь наверх до других светил. Это чье-то сердце сломал злой мир.
И тогда у Сольвейг грустнеет взгляд, и она незряче творит обряд: она гладит крохотный дух огня, обжигая руки. Не торопясь, напевает песни дриад и нимф, говорит звезде о своей любви, говорит, что нет никаких границ, говорит потом: а теперь — гори. И звезда летит, рассекая ночь.
Это Сольвейг снова смогла помочь.
Тот чудак вздыхает, что все невмочь, но он сильный. Сольвейг уходит прочь.

Вот и ты — из леса, тебя зовут, уходи в рассветную синеву, пока сам не слеп и не видишь тьму.
И однажды, может, придет Пер Гюнт.


@темы: Рихито-сама, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

00:00 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
С днем рождения, Маиру


А Мария пела, цыганским бубном вызванивая такт;
Плела испанской речью словесный кокон.
Она не знала, что сотворяет бабочку и шелка,
А просто разрезалась в ночи на строки.
*
А Мария пляшет. Волну волос отбрасывает со лба,
Обжигает босые ступни огнем брусчатки.
Ее однажды при прочих равных выбрала та судьба,
Что забралась теперь под ее лопатки.

Там место крыльям, легенд нашептывают гласа,
Там, за спиною, в прошлом высились перья крыльев.
Но за плечами Марии когда-то — была коса,
Которая успела за годы ей опостылеть.

И Мария пляшет: горят глаза синее семи морей,
Она до утра поет, поводя плечами...

Однажды утром, кажется, на заре,
Драконы скажут Марии, что очень по ней скучали.


@темы: возьми на кухне нож, разрежь меня на части, Рихито-сама

02:01 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Вера в судьбу упорна, искренна и наивна.
Тиль умывает щеки свежей речной водой, бурный поток в ладонях враз оседает тиной. Тиль и ее смывает следующей волной.

Лето крадется волком с серой блестящей шерстью (серой — как лунный хохот, вышитый серебром), солнце встает с востока, Тилю макушку греет, манит его весенним, знойным уже теплом. Лето почти случилось, можно считать на пальцах, сколько еще осталось майских дурманных дней.
Тиль только хмурит брови, но уж куда деваться? — волк на опушке леса, где-то среди ветвей.

Тиль подустал, наверное. Бегать от волка вечно, в общем, немного скучно, так что — уже пора сесть у реки, блестящей ярче дороги млечной (той, что сияет ночью, искрится до утра, если смотреть на небо, голову запрокинув, чуя затылком русым трав полевых ковер).
Тиль потирает руки. Тиль разминает спину. Время платить по счету месяц как истекло. Век пролетел внезапно, быстро, победно, громко — Тиль воевал и дрался, миловал и казнил.

Просто однажды ночью он заприметил волка, что оказался духом мрачным лесным вблизи.
Дух тосковал в капкане — ржавые зубья лапу волчьей сребристой шкуры сжали, его сковав. Дух не сулил ни славы или другой награды, ни бесконечной жизни. Он не внушал и страх. Лунная шерсть светилась, путь освещая Тилю. Он подошел поближе, молча разжал капкан.
Волк запрокинул морду, начал надрывно выть и лес, освещенный духом, скрыл до вершин туман.

Волк в благодарность Тилю рока прочел знаменья, выгрыз в его ладони линию сотни лет фарта, побед и власти, сплошь одного везенья.
Только потом добавил: цену имеет век.
Только минет столетье, Тиль станет тем же духом, шкуру наденет волчью — магии лунной знак.

Если увидел волка (коли поверить слухам), значит, ты тоже должен выбрать сребристый мрак.

Тиля глотает чаща, только лишь он ступает в леса волшебных духов летнюю полутень. Волк поджидает тут же, на небольшой поляне. Тиль, что почти смирился, ждет, когда примет смерть.
Волк разрывает шкуру, Тиля лишая речи: волосы цвета снега, кожа белей луны... Девушка-дух смеется очень по-человечьи, смехом таким же звонким, точно капель весны.

Вера в судьбу упорна, искренна и наивна; Тиль оживает волком, духом, самим собой.
Девушка-волк однажды юношу полюбила...
...мир подарила Тилю, стала его судьбой.



@темы: возьми на кухне нож, разрежь меня на части, Рихито-сама

22:36 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Ты был лес. Ты был осиной,
Что дрожала на ветру,
Ты был старой дряхлой липой,
Отражаемой в пруду,

Ты был той печальной ивой,
Что рыдала день за днем,
Ты был травами, крапивой,
Жгущей праведным огнем.

Ты был пруд и ты был небо,
Отраженное в пруду.

Может, ты и вовсе не был.
Был лишь отзвук на ветру.

@темы: Рихито-сама, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

11:36 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


Ночь отдает тимьяном,
Листьями старых лавров.
Будь ты хоть трижды пьяной,
Всё ж не забыть о главном.

Всё ж не забыть рассветы
С привкусом старых сосен,
Все ж не забыть, как в Лету
Канули двадцать вёсен,

Всё ж не забыть работу,
Крики детей и взрослых.
Символ твоей свободы –
Синий рассветный воздух.

Утро расплавит жизни
Вымученным уродством.
Сядь на скамью, держись и
Не говори о Бродском.

@темы: Рихито-сама, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

21:59 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


Если ночь темна, и тернист твой путь,
и не видит глаз, и совсем труба,
и схватило так, что с трудом вздохнуть,
что с трудом дышать, — ты беги тогда.

Все равно куда, все равно зачем,
уходи из леса, из чащ и кущ,
там оставь дела, выбегай к шоссе
и лови попутку. Повернут ключ,
впереди асфальт, горизонт, туман,
полотно дороги уходит вдаль.
Значит — все, наконец туда,
где тебя не настигнет тоска-печаль,

где заправка — это еда и кров,
где обед искать, если бак пустой,
где вообще не тратят запасы слов,
потолок с утра каждый раз чужой,
километрами мерится новый день,
полустанки лучше любых границ,
и "не ехать" — вроде как "умереть",
только вовсе нет никаких убийц.

Если ночь темна, и тернист твой путь,
то беги подобру-поздорову.
Если вовремя с хоженой тропки свернуть,
попадешь прямиком на дорогу.

@темы: Рихито-сама, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

22:32 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


мы почти Легион, но еще похлеще да посмелей, мы — это сотни парабол, ржавых дурных мостов, порванных книжек, погашенных фонарей.
сколько же нас таких неприкаянных Антигон, отчаянных, отболевших, свернувших шеи ворон?

жатва гниет на полях, жнецы — на церковном дворе, царская дочь гниет с братом, его разделяя сон, вместо браслета запястье учтиво клюет стилет, имя фортуны выдолблено на сердце и на ребре, на небе бормочут о море да о мирских делах.
а где-то — Цербер воет в ночной тиши, по ком-то — кричат в истерике, плачут колокола,
чума — что званый гость на больших пирах, съедает все и ночь напролет целуется и поет, набатом — песни, а поцелуи — струпьями на губах,
к утру в бокалах плещется бывший лед, и на губах гостей поцелуи что сладкий мед.

мы Антигоны, нас много и мы везде, мы роем землю, земной преступив закон, мы стали старше, мы поняли суть вещей,

мы изменились, своих не сменив имен,
и прах наш с братским прахом погребен.

@темы: возьми на кухне нож, разрежь меня на части, Рихито-сама

16:59 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


Я — это целое кладбище нереализованный планов и неиспользованных возможностей.
Один из моих промахов — неотправленные письма.


Пока я был в Европе, мне очень хотелось отправить эти прекрасные открыточки с красивыми видами потасканных достопримечательностей. Но в этом году все было слишком быстро, мы нигде не жили дольше дня, поэтому времени на почту совсем не оставалось, успеть бы до гостиницы добежать.
Тем не менее, у меня остался ворох коротеньких стихотвореньиц, которые я планировал с помощью волшебства отправить нескольким людям.

Так как этого уже никогда не случится, то вот просто некоторые стихотворения вместе с адресатами.

Исаия
Ты вырос резко: с пророка и до божка,
В единый миг поднялся повыше стен.
Так душно летом, даже гудит башка,
Спина горит, как будто обожжена,
А фотки с отпуска — словно бы post mortem.

В твоих глазах — бессчетные строчки цифр,
А в пальцы въелись вереницы букв,
А в каждой песне — какой-то особый шифр,
И ты однажды все-таки убежишь
Туда, где холод — твой йотунхеймский друг.

Сбежишь тогда, как кончишь свою войну,
Когда искупишь каждый чужой грешок.
Тогда ты сядешь с девой на лошадиный круп,
Тогда валькирия затрубит в трубу.
...Во льдах Вальхаллы новый пророк-божок.
*
Тини
Кевин почти счастливый; он взял иголку,
Губ уголки прилежно пришил к ушам
И сами губы заштопал — и с чувством, и с толком —
Негоже их рваными оставлять надолго,
А то ведь могут и расползтись по швам.

Кевин почти счастливый: он поджигает
Дома из спичек, и все любуется, как горит.
Он весь составлен из злых привычек
И всех в эфире подряд величит —
И лишь с Диего он говорит.
*
Маиру
Лето — рукой за горло, лето — плащом на плечи,
Лето — шарфы с кистями вяжет Господь крючком,
Минуло вновь полгода, воском обмякли свечи.
Мария не замечает, что нынче всегда "при чем".

Мария пьет крепкий кофе, жару проклиная тихо,
И прячет, скрипя, подальше не-клетчатый теплый плед.
Мария почти довольна, закончились рецидивы.
Мария немного старше "влюблен-и-семнадцать-лет".

@темы: Рихито-сама, wtnv: guns don't kill people, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

16:33 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


На волосы дождь оседает каплями,
Точно терновый какой венец.
Мария зябко поводит крыльями,
Слушая крики чужих сердец,

Шепчет, будто ее все бросили:
«Отче наш, иже еси на небеси,
Спаси их всех, Господи,
Спаси.

Спаси же их, всех и каждого,
Не оставь во грехе, во зле, во лжи,
Чтобы было поменьше страшного,
Чтобы нашелся ловец во ржи

И поймал их всех. Будь ловцом.
Будь нашим светом и нашей тьмой,
Будь нам опорою и отцом,
Даруй им всем, я прошу, покой».

Мария склоняет голову:
«Прошу Тебя, милый, Господи,
Чтобы досталось поровну
Счастья на целый мир,

Чтобы поменьше плакали,
Прятались за дверьми,
Чтоб никогда не падали,
И оставались всегда людьми.

Чтобы каждый, Господи, слышишь,
Чтобы каждый нашел свое,
Чтобы никто не остался лишним,
Чтобы знал, для чего живет.

Не прошу тебя о награде.
Отче наш, иже еси на небеси,
Спаси их всех, обязательно.
Спаси».

@темы: Рихито-сама, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

22:56 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


Весна расправляет крылья, затекшую шею тянет,
Выгнется, будто кошка, только ее и гладь.
Медея в красивом шарфе и с лаки страйк в кармане,
В линзах за тьмой стекольной прячет счастливый взгляд.

Слова застывают в горле, холодом рек тревожат,
Руки прекрасно помнят тусклую сталь и лес.
Медея была в рубашке, в мурашках ее вся кожа,
Вокруг танцевал невидный сказочный мелкий бес.

Теперь же совсем иначе, не нужно гнезда из пледов,
Холод давно растаял, как предрассветный сон.
Медее покой не нужен. Тянется за сигаретой.
Весной наступает время, когда ты во всех влюблен.

Весна заполняет мысли, что тонешь в зеленом свете,
Будто сама природа тебя провожает в путь.
Медею толкает в спину сильный, но славный ветер.
Медея шагает прямо, но вдруг решит повернуть.

За каждым углом ждет счастье, ты только свернуть попробуй.
Зорко одно лишь сердце. Верь и шагай смелей.
Медея идет. Шаги же ей создают дорогу.
Сегодня Медея станет счастливейшей из людей.

@темы: Рихито-сама, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

00:02 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Не то, чтобы я собирался участвовать в Неделе Поэзии, но. (Не в соо — значит, не официально и вообще вы ничего не докажете, ловко решил я. Поэтому никаких лирических мотивов не соблюдаю. Ай да Микадо. Дезертблаффский вариант — ни бреда, ни паранойи, все улыбаются и счастливы.)




1.
Мир до травинки выжжен, солнце палит нещадно,
Воздух трещит негромко, точно прямой эфир.
Мальчик глядит спокойно, горечь вдыхает жадно,
Он как король, ей-богу, Светлость Его — Тильтиль.

Нет ни лесов, ни пастбищ, нет ни морей, ни рек, и
Нынче куда ни глянешь — пепел, да и песок.
Духам теперь не нужно думать о человеке,
Можно оставить страхи в прошлом других эпох.

Только Тиильтиль уверен, все это — очень плохо.
Нужно искать кого-то, нужно скорей идти,
Где-то в большой пустыне ждет его этот кто-то,
Только не помнит, кто же, духов король Тильтиль.

Мальчик корону снимет, точно зверька положит,
Белым песком пустыни сверху припорошит.
Сердце зовет куда-то, больно, почти до дрожи.
Дух с волосами цвета самой прекрасной ржи

Губ уголки поднимет, шире глаза раскроет,
Двинется в путь-дорогу. И поперек, и вдоль
Он перейдет пустыню. В горле свербит от зноя.
Ищущий, да обрящет, — духов решил король.

2.
Ночью не спит Иуда, рыжие космы гладит,
тихо считает звезды, ищет средь них одну.
Шепчет, что все во имя, все для Тебя, все ради!..
Небо большой волною тащит его ко дну.

Добрый смешной Иуда весь из любви и чести,
руки дрожат от боли за человечий грех.
Плачет в ночи Иуда, грезит о доброй вести.
Утром он снова в форме. Душит Иуду смех:

вот же куда приводят вера в добро и правду,
люди над ним смеются, он же — сам громче их.
Вся же Его забота — только его по праву,
только Иуде можно. Истину он постиг.

Псом он бежит за стаей, ластится, подвывает,
рыжей макушкой просит: ну-ка, меня погладь!
Он человек, и что же? Так и с людьми бывает,
это зовется «верность», это же — «навсегда».

Все его только терпят, нет ни любви, ни ласки.
Тише скулит Иуда, только все громче смех.
Дробно и зло хохочет, строит щенячьи глазки,
в резких порывах смеха слышится звон монет.

3.
Твой мир - твердыня, каких немного,
ты знаешь точно, каков он есть.
Шарфом мотаешь больное горло,
решаешь Замок (а вдруг) прочесть,

а мир прозрачен, хрустален, хрупок,
как будто первый февральский лед.
Яичный глаз и чуть-чуть скорлупок,
и самый майский тягучий мед -

такой на вкус, хоть на вид - конфета,
банальный в фантике леденец…
Твой мир - и в сумерках, и в рассветах,
и в книжных строчках он, наконец,

и в песнях, в смехе, в словах, в молчаньи,
а все же цельный - смелей, коснись.
Твой мир не Замок, ты не печалься,
твой мир - как стая свободных птиц.

Но ты устанешь, махнешь бессильно
рукой на свору лихих чудес.

Тебе внушали, что мир незыблем,
но ты моргнула, и мир исчез.

4.
Сольвейг бежит, как спринтер, чтобы упасть под вечер,
Больно обнять колени, сжаться в сплошной комок.
Сольвейг всего боится, всех избегает встреч и
Тихо скулит от боли, воет на потолок.

Смилла гуляет по небу, кедами — по аллеям.
Смилла идет по городу, жизни в ней на троих,
Тихо вдыхает воздух, радость конца апреля,
В ней поселилось светлое чувство большой любви.

Сольвейг хватает воздух, дышит с трудом едва-то.
Тени вокруг сгустились, стали вокруг в кольцо.
Сольвейг зажмурит веки, чтобы ослепшим взглядом
Ей не смотреть на жуткое злобное их лицо.

Смилла заходит в комнату, громко о чем-то шепчет,
В ней — океан улыбок, смеха, беспечных тем,
В ней очень много силы. Руки кладет на плечи
Юной незрячей Сольвейг, силы дает ей все.

Сольвейг тихонько всхлипнет, слезы утрет ладонью,
Будет внимать веянью теплых весенних дней.
Знает всегда: дождется. Рада малышка Сольвейг.
Комнату заполняет чистый и звонкий смех.
запись создана: 21.04.2014 в 00:02

@темы: возьми на кухне нож, разрежь меня на части, Рихито-сама, wtnv: guns don't kill people

00:56 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"


Воздух исчерпан. Мир сократился до пары квадратных лье.
Вергилий царапает горло в тщетной попытке вздохнуть.
Из целого света ему очень нужен только один человек.
Вергилий бы рад, будь на том месте еще кто-нибудь.

Сотни галактик одною ведомы рукой и все собраны ей,
Точно колье из подобранных бусин — полуночных звезд.
После рассвета гаснут цепочки безжизненных фонарей,
Перед закатом опять загораются сотни бесчисленных верст.

Мир беспредельный весь уместился в сердце царя царей,
Он это сердце вырежет, как некогда глотки своим врагам.

Тихо. Вергилий идет к человеку, важнейшему из людей
И мир бесполезный приносит к его ногам.

@темы: возьми на кухне нож, разрежь меня на части, Рихито-сама, DMC: счастливые дети тьмы, несчастные дети солнца

13:26 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
С днем рождения, Коняш



Смилла довольно жмурится, книгу прижав к груди.
Ставит к таким же томикам в косо-сажéнный ряд.
Смилле порою чудится: нужно скорей идти,
Нужно бежать. Истории там, впереди, горят.

Смилла почти что кошка, жизней живёт немало,
В этом её проклятье, в этом — её же дар.

День донельзя пригожий. Каждый из сот кварталов
Будто бы снял заклятье зимних колючих чар.

Смилла колдует изредка строчками истых слов,
Вот и сейчас расщедрилась: солнце на небеса.
Смилла — колдунья-искорка. Тысячи голосов
В лад говорят кащеевой смертью в ее глазах.

Смилла идет по улице, чары внутри неё.
Следом за нею тянется магии вечной шлейф,
Вечной и рьяной спутницы. Небо — прозрачный лёд.
Ветки весь день качаются. От часу час светлей.

Смилле сидеть бы в Башне, в сказочной стороне.
Вот же какие глупости — Смилле не усидеть.
Ей и дракон не страшен, нет для колдуньи стен,
Ей по зубам все трудности. И, разорвавши сеть,

Смилла однажды кинулась голову очертя
Прямо в такую бурную нашу земную жизнь.
Вот уже и забылась в ней. Шуточки бытия.
С ней же пришёл в подлунную пропасть за полем ржи

Спутник колдуньи-искорки. Моря синей глаза,
Сталью сереют крылья, ну а внутри — огонь.

Небо сегодня чистое, щедро на чудеса.
Последнюю из валькирий Смилла ведёт с собой.

Это дракон из Башни той, где Смилле бы всё сидеть.
Дракон не простой — валькирия. Главное — не уйдёт,
Будет с колдуньей взбалмошной в шуме и в тишине.
И Смилла расправит крылья:

Внимание.
Старт.
На взлёт.

@темы: Рихито-сама, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

00:14 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Смотри, это поезд, дорога куда-то,
По рельсам шагай аль в вагон занырни.
Езжай, а захочешь — вернешься обратно.
Домой или в дом.

Семафора огни
Мелькают из окон, в купе очень громко.
Смотри, как ты любишь: и карты, и шум,
По доброй традиции — роллтон и водка.
Да ладно, забудь, мало ль что я пишу.

В общем, сначала. Вот рельсы, вот поезд.
Он повезет тебя черт-те куда.
Попутчики славные, та еще помесь
Из разных мастей. Все — в свои города.

Пиковая дама в Финляндию едет,
Цитирует книги и пьет из горла.
Смеется, болтает: не дама, а ветер.
Не дама — летящая в сотню стрела.

Трефовый валет (ну, крестовый, не важно)
Бренчит на гитаре и, ясно, поет:
Немного с ленцою, так хрипло, протяжно,
Что сердце порой замирает твое.

Еще туз бубён, подпевает негромко,
Тащишь лапшу, а ему хоть бы хны,
Тебе он простит. Ему ехать долго,
Он сделает круг и вернется.

А вы
С ним едете складно, как сели на поезд,
Так вместе и мчитесь неясно куда.

Мария, Мария, Мария, опомнись.
Твой поезд пустой и идет в никуда.

@темы: Рихито-сама, возьми на кухне нож, разрежь меня на части

18:15 

"Смерть от удушья пиджаком – нелепая смерть"
Дома тепло по-летнему, суетно, горячо,
Тилю легко хохочется, воздух вокруг дрожит.

Ночью Тильтиль сбегает, вешает на крючок
Все, что скрывает лохмы сгорбившейся души.
Стража смыкает ряд, стоя к плечу плечом.

Чаща темна и сумрачна, шорохами полна,
Стражники-волки бросились Тилю наперерез.
Только ему-то все равно, свора больших собак.

Тиль, не боясь волков, смело вступает в лес.
Между ветвями прячется треснувшая луна.

Тропы давно не хожены, холодно, как зимой,
Правда, бояться нечего, – так рассудил Тильтиль.

Ветви в глаза нацелились, чтобы стал Тиль слепой,
Только вперед он движется, благо, хватает сил.
Разве что сильно плечи сбил наждачною злой корой.

Тиль заприметил издали радостный треск костра,
Ближе и ближе движется. Сердце стучит в груди,
Будто вот-вот покажется прямо из-под ребра.

Духи глядят доверчиво, весело: «Подходи!»
Тиль, веселясь и празднуя, был с ними до утра.

После рассвета хищного, снова пора пути,
Снова пора закутаться, снова глотать аршин.
Лес за спиною хлопьями, впору сдавать в утиль.
В утра горниле плавится лезвие (имя – Жизнь).

Духам легко хохочется. Духом слывет Тильтиль.

@темы: возьми на кухне нож, разрежь меня на части, Рихито-сама

Mea culpa

главная